[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Театр » ИЗ ХАОСА » ИЗ ХАОСА (Оптимистическая трагедия)
ИЗ ХАОСА
СобирательДата: Воскресенье, 29/Ноя/09, 22:56 | Сообщение # 1
Живу я тут
Группа: Администраторы
Сообщений: 342
Статус: Offline
Оптимистическая трагедия

Пьеса в трёх актах

Посвящается XV годовщине Красной Армии.

Содержание [убрать]
1 Действующие лица
2 Акт первый
3 Акт второй
4 Акт третий

[править]
Действующие лица

Первый, ведущий.

Второй, ведущий.

Вайнонен, матрос-финн, коммунист.

Рябой.

Алексей, Балтийского флота матрос первой статьи.

Вожак группы анархистов.

Женщина-комиссар, посланная партией в Балтийский флот.

Командир корабля, бывший кадровый офицер флота.

Сиплый.

Первый старшина.

Второй старшина.

Боцман.

Капельмейстер.

Старая женщина.

Высокий матрос.

Первый офицер, возвращающийся на родину.

Второй офицер.

Главарь пополнения анархистов.

Одессит.

Офицер войск противника.

Священнослужитель.

Матросы Балтийского флота, провожающие женщины, белогвардейцы и другие.

Действие происходит в дни гражданской войны в Балтийском флоте и на фронте.

[править]
Акт первый

Музыкальное вступление. Рёв, подавляющий мощью и скорбью. Стремительные взрывы могучего восторга, теснящего дыхание и обжигающего. Шум человеческих деяний, тоскливый вопль «зачем?»; неистовые искания ответов и нахождения.
Нас было восемьдесят пять тысяч балтийских и сорок тысяч черноморских матросов. Мы также искали ответов. И вот двое и их разговор.

Первый (рассматривая пришедших на трагедию). Кто это?

Второй. Публика. Наши потомки. Наше будущее, о котором, помнишь, мы тосковали когда-то на кораблях.

Первый. Интересно посмотреть на осуществившееся будущее. Тут тысячи полторы, и наблюдают за нами… Не видели моряков!

Второй. Молчат. Пришли посмотреть на героические деяния, на героических людей.

Первый. Тогда им проще глядеть друг на друга.

Второй. Какая вежливая тишина! Неужели нельзя встать кому-нибудь и сказать что-нибудь?» (Обращаясь к кому-то из зрителей.) Вы вот, товарищ, чего-то насупились. Здесь-де не военкомат, а театр… Вы, может быть, полагаете, что в данном случае у военкомата и у театра разные дела? Ага, не полагаете… Ну, что ж, начнём! (Как вступление к поэме.) Отложите свои вечерние дела. Матросский полк, прошедший свой путь до конца, обращается к вам — к потомству.

Медленно, с тяжёлым грохотом открываются колоссальные броневые закрытия.
Раскалённый, без облака, день. Блеск его невыносим для северного глаза. Сверкает весь рельеф земли. Полк идёт по древней дороге. Сверкание усиливается, потому что полк в белом. Он движется вниз, чтобы стать, как гигантский хор, лицом к лицу со зрителями.

Второй (он старшина хора). У каждого из них была семья. У каждого из них была женщина. Женщины любили этих людей. У многих из них были дети. Они здесь. И у каждого было некое смутное: грядущее поколение. Оно рисовалось полтора десятилетия тому назад ещё неясно. И вот оно пришло, это поколение. Здравствуй, пришедшее поколение! Бойцы не требовали, чтобы вы были печальны после их гибели. Ни у кого из вас не остановилась кровь оттого, что во время великой гражданской войны в землю легло несколько армий бойцов. Жизнь не умирает. Люди умеют смеяться и есть пищу над могилами ближних. И это прекрасно! «Будьте бодрей! — просили бойцы погибая. — Гляди веселей, революция!» Полк обращается, сказал я, к потомству. Он избавляет вас от поминок. Он предлагает молча подумать, постигнуть, что же, в сущности, для нас борьба и смерть. Итак, началось с того, что…

Свет спадает. Вечерние тени пересекают тёплый воздух. В тишине чья-то безмерная человеческая тоска. Она может быть выражена только музыкально. Один, другой, третий из рядов полка начинают рассказывать историю полка. Начинает маленький финн Вайнонен.

Вайнонен. Сумерки, и никакая душа ничего ласкового одинокому матросу не скажет.

Отчаяние его, чуждый говор и глаза, из которых бегут слёзы, почти беспричинно, от огромной смутной тишины мира, трогают сердце.

Голос. Ирр-на! Так… Носки врозь, пятки вместе. На ширину приклада. По раз-делениям!! На плечо!

Маленький финн возвращается к действительности.

Вайнонен. Какой там суке старый режим в голову ударил? (Приподнимается, грозно глядит в пространство, откуда послышался зык.) Довольно там. Надоело за триста лет!

Голос. Делай ать!

Вайнонен. Надоело, я говорю, сат-тана!

Рябой матрос отзывается рядом рассудительно и успокаивающе.

Рябой. Ты не волнуйся… Не тронь… Это Алексей с тоски сам с собой занимается.

Голос. Делай два!

Вайнонен. Сат-тана! И так от тоски деваться некуда.

Безмятежно выходит Балтийского флота матрос первой статьи Алексей.

Алексей. Вайнонен… Скучаешь? Вот я тебя развеселить и собирался… А ты всё злишься?

Маленький финн, слушая, строгает стол пуккой — восьмидюймовым финским ножом.

Вайнонен. Нехорошо.

Алексей. Что нехорошо?

Вайнонен. Товарищей задевать и мучить…

Алексей. Почему нехорошо? А что вообще хорошо? Абсолютные понятия нашёл?

Вайнонен. Философ стал?

Алексей. Нет, ты мне объясни, что такое хорошо… (Резко.) Я раньше, как по уставу, знал: служить хорошо, родителей почитать хорошо, невесту любить хорошо, богу молиться хорошо… Всё было ясно. И всё было спокойно, и я был матрос первой статьи. И быть матросом было хорошо. А теперь? Что теперь хорошо?

Рябой. Ты что?

Алексей. Правды ищу.

Рябой. Не ты первый.

Алексей. Я тоже страдаю, думаю, с тоски пью, балуюсь, а ночи о жизни разговариваю… Нет, ты мне скажи, что это теперь значит хорошо?

Вайнонен. Хорошо — это когда всем будет хорошо. Социализм.

Алексей. Каким всем?

Вайнонен. Ну, потом, лет через несколько. Тогда будет хорошо. За это всех людей с места стронули.

Алексей. Всем? Будет? Всё будет, как в святом писании… Хотел бы я посмотреть хоть раз на есть — не будет, а есть. Понял? А то всё о будущем говорят… Ну, ладно, допускаю, всем будет хорошо. И тем, которых убьют?

Вайнонен. Тем будет вечная память.

Алексей. Спасибо, утешил.

Вайнонен. Это совсем не смешно, и ты дурак!.. Кто погибнет, так погибнет, чёрт его дери, первый раз по-человечески… А то как мясо, убоина, потроха, по две копейки шли…

Алексей. Ну, понял. Точка. Значит, будет хорошо?

Вайнонен. Так точно. (Говорит это, несколько успокаиваясь, но ещё взволнованно и насмешливо.)

Алексей. Так-с… Значит, надобности стараться дальше не будет? Так? Доехало человечество. Вылезай. Порт назначения — будущее… Можете его пощупать, да?

Рябой. А представь: не мы, так люди пощупают.

Алексей. Э-э-э… Ник-куда человек не доедет, а только ехать будет. Ни мы, никто не доедет. Живёшь в этом мире без остановки. Никто ещё никогда никуда не доезжал к конечному. И сделал это открытие я, военный моряк Алексей. Запиши. (Уходит.)

Рябой. Поспорь с ним.

Вайнонен. Найдутся.

Рябой. Откуда такой?

Вайнонен. С Тихого океана. Он в Америке был, плавал, бегал где-то.

Рябой. О жизни думает.

Вайнонен (пренебрежительно). Анархист.

Маленький финн сидит неподвижно. Мрачно в сумраке бродят матросы, кто-то поёт печальную песню кочегаров: «Товарищ, не в силах я вахты стоять, — сказал кочегар кочегару, — огни в моей топке совсем не горят, в котлах не сдержать больше пару…» Вбегает Балтийского флота матрос первой статьи Алексей. Его появление заставило людей примолкнуть.

Алексей (подавленно и гневно). Военные моряки! Анархисты! Опасность!

Вайнонен. Где? Что?

Высокий матрос. Опасность?

Рябой. Полундра!

От тревожного возгласа гул распространился среди людей. Движение к Алексею и возгласы: «Где, что, кто?»

Алексей (спиной ко всем, мрачно). Назначен нам комиссар.

Высокий матрос. Пора.

Вайнонен. Вот теперь он тебе о жизни объяснит.

В группе остановившихся и прислушивающихся людей кто-то мрачно крикнул: «Значит, нам больше не доверяют?» И люди уже видят виновных, и тела уже пригибаются для удара. И вдруг гул и тяжкое напряжение начинают затихать… Люди меняются, они всё тише и тише. Они пятятся и расступаются. Багровый, волосатый, широкоплечий человек подходит всё ближе и ближе. Он подчиняет. Это — вожак. В тишине вопрос этого человека медлительный и низкозвучный.

Вожак. Почему шум?

Сиплый (помощник вожака). Отвечать!

Алексей. К нам назначен комиссар.

Вожак. Чего же горло дерёшь? От какой партии?

Алексей. Правительственной. Большевиков.

Вожак. Привыкнет. Воспитаем.

К напряжённо молчащей толпе мужчин откуда-то подходит женщина. Её появление кажется странным, невозможным, нарушающим давние понятия. Кажется, что от первых же вопросов, заданных грубыми голосами, с этой женщиной произойдёт что-то непоправимое. Её разглядывают, но не удостаивают вопросом.

Алексей. Я бы советовал этого комиссара…

Вожак. Я бы советовал мне не советовать!

Пауза.

Кричишь лишнее.

Женщина, поняв, кто в этой толпе является первым, подходит к нему и подаёт ему бумагу. Вожак читает. Он пристально глядит на женщину и снова читает.

Так вы к нам комиссаром?

Женщина кивком дает понять, что этот вопрос ясен и обсуждать его не стоит. Кто-то, оправившись от столбняка, изумлённо открывает рот.

Голос. Н-ну…

Вожак медленно закрывает ему рот рукой.

Вожак. Вы социал-демократ, большевик?

Женщина. Да.

Вожак. Давно?

Женщина. С шестнадцатого года.

Вожак. Ну, будем жить. Устраивайтесь, действуйте… (Приближающимся матросам). А ну, не мешать!

Люди медленно уходят, поворачивая головы и оглядывая женщину.

Может, кого… помочь… вещи?

Рябой. Носильщики отменены.

Женщина. Я сама.

Она остаётся одна. Тишина. Удивление. У входа новый человек. Он слишком типичен, чтобы не узнать в нём царского морского офицера. Он несколько удивлён, не понимает, что произошло. Он видит женщину и предлагает ей свои услуги.

Офицер. Вы позволите, я помогу? (Вносит небольшой багаж, желая узнать, каким образом, откуда и как попала сюда эта женщина. Понизив голос). Вы к кому-нибудь из офицеров этого бывшего корабля?

Женщина. Я…

Офицер (кланяясь). Лейтенант Беринг. (Немного интимно и удивлённо.) Назначен сюда командиром. (Снимает фуражку, чтоб поцеловать руку, которую скорее берёт сам, чем получает.)

Женщина. Я комиссар, назначенный к вам. Старые привычки забудьте.

Она говорит подчиняюще-просто. Ни неожиданность, ни неловкость не смущают офицера. Он спокойно выпрямляется, надевает фуражку и, отдавая гораздо больше по привычке, чем по желанию, честь, говорит голосом, бесконечно далёким от тёплого, светского, которым он начал разговор.

Офицер. Для исполнения предписанных мне служебных обязанностей прибыл. Военный моряк Беринг.

Оба они поворачиваются, потому что где-то в глубине возникает шум и угрожающий гул. Пятясь с пуккой в руке, отступает перед кем-то маленький финн! Он сдавленно говорит теснящим его, но пока невидимым людям.

Вайнонен. Не сметь… Не сметь… (Указывая на женщину.) Тебе и эту надо? Сатана…

На него надвигаются двое — Балтийского флота матрос первой статьи Алексей и его сообщник, тяжёлый парень. Почти беззвучно, глазами и губами, они хотят укротить финна. Он сжавшись и прикрывая женщину, стоит с ножом. На него наступают.

Вайнонен. Так не оставим!

И финн кинулся за подмогой. Женщина насторожилась.

Офицер. Какие-нибудь ваши политические дела? Я могу быть свободным?

Алексей не обращает внимания на офицера. Это слишком незначительная величина для него. Он подходит к женщине.

Алексей. Давайте, товарищ, женимся. Отчего вы удивляетесь? Любовь — дело в высшей степени почтенное. Продолжим наш род и побезумствуем малую толику.

Офицер. Что здесь происходит? (Матросу). Послушайте, вы!..

Комиссар. Идите, товарищ командир. Мы здесь поговорим сами. Товарищ интересуется вопросом о браке.

Подчиняясь и переставая понимать, бывший офицер уходит.

Алексей. Я повторяю — попрелюбодействуем, товарищ представитель из центра. Скорей, а то уж торопит следующий, а тут ведь нас много.

Комиссар вникает главным образом не в смысл слов, а в смысл обстановки. Все движения людей находят в ней едва уловимые контрдвижения.

Ну?

С разных сторон из полутьмы надвигаются анархисты.

Второй (комиссару). «Под душистою веткой сирени цел-ловать тебя буду сильней…»

Глухой хохоток из толпы.

Позаботься о нуждающихся… Н-ну! Женщина!

Третий. Вы скоро там? (Входит с простынёй в руке.) Чего ты смотришь? Ложись.

Комиссар. Товарищи…

Алексей. Не пейте сырой воды.

Комиссар. Товарищи…

Второй матрос (угрожающе). Ты к кому ехала, ну?

Из люка снизу неожиданно и медленно поднимается огромный полуголый татуированный человек. Стало тихо.

Комиссар. Это не шутка? Проверяете?

Полуголый матрос. Н-но… у нас не шутят. (И он из люка кинулся на женщину.)

Комиссар. У нас тоже.

М пуля комиссарского револьвера пробивает живот того, кто лез шутить с целой партией. Матросы шарахнулись и остановились.

Ну, кто еще хочет попробовать комиссарского тела? Ты? (Другому.) Ты? (Третьему.) Ты? (Стремительно взвешивает, как быть, и, не давая развиваться контрудару, с оружием наступает на парней.) Нет таких? Почему же?.. (Сдерживая себя и после молчания, которое нужно, чтобы ещё немного успокоить сердце, говорит.) Вот что. Когда мне понадобится — я нормальная, здоровая женщина, — я устроюсь. Но для этого вовсе не нужно целого жеребячьего табуна.

Рябой (полузаискивающе гоготнул). Это действительно…

Влетает Вайнонен. С ним высокий матрос, старый матрос и еще двое.

Вайнонен. Держись, комиссар… Поможем.

Комиссар. Ну, тут уже всё в порядке.

Люди обернулись, затихли. Идёт вожак. Он появляется не спеша. Тишина. Последовательный обмен взглядами. Взгляд на труп. Вожак молча даёт пинок трупу. Труп падает вниз и глухо ударяется о ступени трапа. Вожак глядит на комиссара.

Вожак. Вы его извините… Хамло, что спросишь?

Алексей. Пошли.

Комиссар. Членам коммунистической партии и сочувствующим остаться.

Сиплый (мгновенно парируя). Нельзя. У нас общее собрание. (Не тратя слов, надвигается на тех, кто остановился после обращения комиссара. Наступает на высокого матроса, у которого на лице выражение высокомерия и насмешки.) Э, сочувствующий нашёлся?

Высокий матрос. И не один.

Сиплый и его подручный оттесняют всех. Упрямо остаётся только маленький финн. Он остаётся один на огромном опустелом пространстве.

Комиссар. Ты один?

Вайнонен. И ты одна, комиссар?

Комиссар. А партия?

Старшины полка выходят.

Первый старшина. Спрашиваю у каждого из вас: помните ли, сколько было коммунистов в те годы в рядах Красной Армии и Флота?.. Ну, ну, припоминайте, участники!..

Пауза.

Двести восемьдесят тысяч. Половина партии. Каждый второй коммунист был под огнём на фронте. Каждый оставшийся был под огнём в городах, в степях и в лесах, ибо тыла не существует в классовой войне. И в списке раненых коммунистов — Владимир Ленин, а среди убитых — Володарский, Урицкий, двадцать шесть комиссаров, целые губкомы и начисто вырезанные организации. Но разве дрогнула партия?

Второй старшина. Разве мыслимо остановить такую партию, препятствовать ей, партии, вооружённой, смелой, гибкой, поднявшей весь класс! Партии, создавшей страну — гигантский стан всех лучших элементов человечества! Партии, создавшей единство пролетарской воли в борьбе кровавой и бескровной, насильственной и мирной — против всех сил старого мира.

Пауза.

Тот, кто попробует стать против такой партии, против нашей страны, тот будет сломлен и растёрт.

Пространство пусто. Идёт вожак, за ним Сиплый и Балтийского флота матрос первой статьи Алексей. Тяжёлое молчание. Настороженность.

Алексей. А вокруг неё симпатизирующие заводятся…

Сиплый. Ликвидируем… Тс-с-с… Финн идёт. (Проходящему финну.) Пойди сюда, ты, член партии.

Вайнонен. Пойду. Люблю слушать твой ангельский голосок. «Спой, светик, не стыдись».

Сиплый (сдерживаясь). Чего она там наговорила?

Вайнонен (вызывающе-тонко). Говорила. (И, улыбнувшись, пошёл неторопливо. Шаги затихли.)

Алексей. Немыслимая женщина!

Сиплый. Порвать её на собачью закуску.

Вожак. Помолчи ты.

Пауза.

Кто её теперь тронет… (Жест, обещающий конец.) «Порвать»! Другого пришлют. Не понимаете? (Задумался.) А эта понравилась всем. Женщина для нас ценная.

Алексей. Давно стал так думать?

Вожак (не удостаивая ответом). Она хорошей выделки. Вот по глазам чувствую — она поймёт. В ней жилка для анархизма есть… Решительная.

Алексей. Я попробую.

Сиплый. Ха-ха… Пойди, пойди — предложи ей брошюрку Кропоткина.

Комиссар (войдя, посмотрев). Почему, товарищи, вы не известили меня об этом собрании? Хотя, раз собрались… попросите тогда сюда заодно и нового командира. Кто сходит за ним?

Молчание.

(Заметив кого-то в люке.) Внизу! Есть там кто-нибудь?

Из люка поднимается плотный седой человек.

Комиссар. Пойдите сюда. Вы кто, товарищ?

Боцман (глухо). Боцман.

Сиплый издал смешок.

Комиссар. Боцман? Не таким голосом и не так говорят боцманы. Ещё раз. Кто вы?

Боцман (что-то почуяв, по-флотски). Бывший боцман линейного корабля «Император Павел Первый», товарищ комиссар.

Алексей удивлённо гмыкнул.

Комиссар. Ага, вот теперь я вижу, что вы боцман. Попросите сюда нового командира.

Боцман. Есть. (Спохватился, подчинённо взглянул на вожака.)

Комиссар. Ну?

Вожак кивнул: «Можешь».

Боцман. Есть попросить сюда нового командира. (И двинулся за ним.)

Сиплый (комиссару). Вы к нам подходите…

Комиссар. Да.

Сиплый. Женский пол, он на смягченье нравов действует.

Комиссар. Я это уже заметила.

Входит командир и неопределённо отдаёт честь.

Знакомьтесь, товарищи.

Обмен враждебными взглядами, мычащие звуки и неопределённое движение рук.

Ага, познакомились? Ну, так перейдём к делу. (Командиру). Сообщите приказ.

Командир (вынув из грудного кармана краткий приказ). «Приказ»: «Сего числа наименование команды «Свободный анархо-революционный отряд упраздняется. Команда переформировывается в полк трёхбатальонного состава. Полку придаётся наименование «Первый морской полк». (Сложил приказ.) Командовать полком буду я.

Алексей (рванувшись). А вы что-нибудь о судьбе государя императора Николая Второго на Урале слышали?

Комиссар. Я подробно сообщу вам, товарищ, о судьбе названного вами лица в свободную минуту. (Командиру.) Этот товарищ вообще любознателен. Прошлый раз, если вы помните, он интересовался вопросами брака. (Алексею.) Вы удовлетворены были разъяснением?

Молчание.

Ну вот, пока как будто для начала и всё… В отряде — будем называть его уже полком — избыток сил и энергии. (Алексею.) Не правда ли? Терять время на половые проблемы — преступно. Родина, революция в опасности.

Пауза.

Завтра мы выступаем на фронт — это в дополнение к приказу. (Вожаку.) На фронте есть где применить ваш опыт, как вы думаете? (Командиру.) Сделайте необходимые распоряжения. Прошу быть свободными.

Командир. Есть.

Комиссар. Боцман, можете идти.

Боцман (поглядев на вожака). Есть.

Пауза. Когда лишние вышли, вожак встал и неспешно двинулся к комиссару.

Вожак. Может, поговорим?

Комиссар. Поговорим.

Четверо заняли места за столом. Тягостное молчание.

Алексей. Поговорили. Неудачный выбор ваш ЦК сделал. Не для флота вы. В армии бы вы подошли, подошли.

Комиссар. Работала я и в армии.

Вожак, Сиплый и Алексей переглянулись.

Сиплый. Ага, вот как…

Алексей. Молоды вы. С няней в садик ходили, а вот он (фамильярно-почтительный жест в сторону вожака) по аграрным делам на каторге сидел…

Четверо в паузе оценивают этот факт.

Трудно — не пойми, только плохо, не пойми только плохо, — психологически трудно этакий контраст (жест) — ты и мы — переварить. (Вытянулся во весь свой крупный рост.) Сравни, действительно: ты и мы. Бродяги у нас — в хорошем, морском смысле — вокруг света бродили, из крепости бегали, прошли войны, плен…

Сиплый (тронув руку комиссара). По два раза сифилисом болели…

Комиссар. Ну, что ж, работать приходится с теми людьми, которые есть, а не с теми, которых воображаешь. Но, в общем, тут у нас, в полку, народ хороший, боевой… такой народ…

Алексей (перебивает). …такой народ, который раз навсегда разучился перед кем бы то ни было тянуться и козырять… (Пародируя.) «Да, товарищ комиссар». «Всем довольны, товарищ комиссар». «Виноват, товарищ комиссар». «Ура, товарищ комиссар»… Может, ты этого ожидаешь?

Сиплый (снова трогая руку комиссара, интимно). У нас вся жизнь искалеченная. Казарма и тюрьма нас поломали… Нас зататуировали и проспиртовали на кораблях, а вы нам сознательную кашку хотите дать… Чего вы ищете у нас, дамочка, когда нам только хочется по-своему дожить век? И пулю получить для спокойствия. (Помолчал.) Вот тут (трогает себя за ключицы), только тут ещё остаётся желание, чтобы люди были чище — и телом и духом. А вы тут нас учить, судить будете, когда нам подыхать пора.

Комиссар. И я не прочь у вас поучиться… было бы чему.

Вожак. Вот это хорошо. Хотя вот объясни: отдаём мы свои головы? Отдаём. Но выходит странно: партия твоя, вот партия у власти стала и ставит людям, которые за неё головы отдают, какие-то условия. Это что же, как же?

Комиссар. Очень просто. Знаем, куда и как идти, и ставим, и принимают. Не принимали бы, мы не могли бы ставить.

Алексей. Вы, может, нас и умирать учить будете?

Комиссар. Придётся — увидим.

Вожак. Да, да… (Меняя тон.) А вы на мой отряд не сердитесь, что так встретили. Не разобрали.

Комиссар. Ну, кто старое помянет… Было и быльём поросло.

Алексей (вскочив). Гляжу на вас, на себя, на тебя… Честные боевики, чёрта с два! (Вожаку, потом комиссару.) И ты лжёшь, и ты лжёшь… (Комиссару.) Слушай. (Указав на вожака.) Вот этот нас послал, когда ты приехала: пугните её, чтоб не встала.

Вожак (засмеялся, подавив судорогу). Шутит он.

Комиссар. Ну, конечно, вы шутник… Сразу видно.

Алексей. «Шутник»? Нож мне взять хочется. Мозг себе вынуть и выполоскать… Чего ищу среди мрази?

Пауза.

(Комиссару.) И ты тоже тихоня, переговорчики делаешь, смирная, умная сидишь: «У вас учиться буду… Понимаю…» Тактику разводишь — тоже врёшь! Видели мы, как моряков шлёпаешь: раз — и готово.

Комиссар (вожаку). Беспокойный товарищ! (Алексею.) Вы партийный анархист?

Алексей. Я партии собственного критического рассудка. Моя партия — никакой партии… (Рванулся.) Вы куда пришли, а? Под Зимним нас спрашивали, какой партии?

Сиплый (отстраняя Алексея). Очень много, дамочка, значит — знать друг друга. Вы вот представляли себе моряков — какие-нибудь посадские, босяки, в широких штанах — носят теперь молокососы. А здесь старые года: японскую кампанию, Цусиму помним…

Комиссар. Тем лучше. (Встав.) Думаю, поладим.

Вожак. Надо поладить. Поладим, а? (Протянул руку уверенно, властно.)

Комиссар. Поладим. При условии: шутки в сторону.

Рукопожатие, испытующее, сложное. Алексей наблюдает. Комиссар пошёл, и вслед ему смотрят трое. Шаги затихли.

Сиплый. Да, штучка!

Вожак (Алексею). За длинный язык знаешь что бывает?

Алексей. А за продажу знаешь что бывает? Ручку жмёшь? Поладить хочешь?

Вожак (значительно). Тоже тактика. Чего ты сегодня, Алексей? Верь мне, друг. Вот тебе, как брату: за идею — до конца вместе! (Обнял и поцеловал товарища в губы крепко и сурово.)

Тот посмотрел, не зная, верить или нет, кивнул и пошёл. Сиплый тихо прошёл несколько шагов, прислушался.

Не доверяй ни ему, ни ей. (Утёр брезгливо губы и сплюнул.) Целовал гада.

Сиплый. Кому доверять?

Вожак пожал плечами.

Только тебе?

Вожак. Тоже не верь. Все лживые скоты. Все отравлены. Под корень всех рубить надо — в каждом старая жизнь сидит.

Молчание. Мрачный уход. Выходят старшины полка.

Первый старшина. Припоминайте, припоминайте лучше минувшие дни, чтобы ничего не забыть, всё помнить и всему научиться, пока осталось время до новой войны. О врагах, о контрреволюции припоминайте! Она была в каждой щели — нас предавали денно и нощно. Мы были окружены и взяты за горло. Анархия точила наши ряды. Белая гвардия стояла в десяти верстах от Питера. Белая гвардия наготове сидела в подполье в Москве и ждала только сигнала… И мы им дали «сигнал»…

Второй старшина. Мы закрыли учреждения. Мы остановили пассажирский транспорт. Мы взяли наганы, поголовно подняли рабочий класс и пробили череп контрреволюции. Мы повторяли эти удары всегда вовремя и устрашающе… История свидетель этому! И если вновь придёт день, когда попытается враг напасть на нас, мы снова повторим удар, с которым ничто не сравнится…

Командир, за которым идёт боцман.

Командир. Ну, что ж, боцман, попробуем служить новым хозяевам. Жизнь меняет нам хозяев.

Боцман (осторожно). Так точно. Кто её разберёт.

Командир. Но знаешь, боцман? Со всем примирился бы, если бы они умели служить. Разве у них есть служба? Ну, вот тебе, боцман, разве они тебе повинуются? Старость твою уважают?

Боцман (вздохнув). Где уж!

Командир. В душу плевать они умеют… А ведь были же люди, была служба…

Боцман. Действительно, была раньше служба, была! Живопись, а не служба.

Командир. Неужели не наладим?..

Боцман (неожиданно для командира). Этих хоть научить, тогда и помирать можно.

Командир (меняясь). Да-а… Боцман… Собрать людей!

Боцман. Есть собрать людей! Горнист!

Горнист даёт повелительно вибрирующие звуки. Они вызывают представление о службе, быстроте, исполнительности.

А ну, пошёл все наверх!

Выбежал строевым шагом — высокий матрос. Чуть медленнее за ним старый матрос, ещё один, другой. За ними появляется Рябой. Он нетороплив, безмятежен и ленив. Ему подражают несколько человек.

Старый матрос. Ну, вы, свободомыслящие…

Рябой. Какое беспокойство?

Боцман. Сигнала не слышал? Службу забыл?

Рябой. Ну вот, забыл.

Горнист даёт повторный сигнал. Кто-то, повинуясь, встаёт в строй. Другие демонстративно перед офицером бредут, засунув руки в карманы, зевают ему в лицо, потягиваются. Все затихают, как всегда, когда появляется вожак.

Вожак. Почему шум?

Командир (властно). Где ваше место?

Испуганная тишина.

Вожак (сдержанно). Боцман!

Боцман. Есть!

Вожак. Объясни этому… Пусть отряд отдыхает.

Боцман виновато повторяет: «Приказано передать — пусть отряд отдыхает».

Отдых тоже служба. Завтра поход? Поход. Ну, так пусть запасутся силами. Не тревожить ничем.

И боцман снова повторяет: «Приказано передать, чтоб не тревожить ничем».

Пусть играет музыка полегче чего-нибудь. Капельмейстер!

Капельмейстер (подлетев). Есть!

Вожак. Полегче чего-нибудь!

Капельмейстер кинулся исполнять.

Рябой (роскошно развалившись). Отдохни, боцман. Приказано не тревожить ничем.

Горько стоит боцман. Ведя за собой нескольких, появляется Сиплый. Он в гневе и ярости. Люди чувствуют, что что-то случилось. Начавшая было играть музыка затихает. Её обрывает Сиплый.

Сиплый. Помолчать пока! Обнаружено — хуже чего нет среди революционных моряков. (В люк.) Тётю эту, комиссара в юбке, сюда не пускать.

Один послушно встал на страже.

Обидели старую женщину. Кошелёк похитили. Пусть она войдёт.

Чёрная, согнутая временем женщина входит. Её поддерживает один матрос.

Вожак. Говори, мать.

Сиплый. Смотри, мать, который обидел матрос?

Люди смотрят друг на друга.

Покажи, мать, кто?

Вожак. Стать, ну! Суд будет.

Поддерживаемая под руку, старая женщина идёт по неровным тревожным рядам. Женщина смотрит то долго, пристально, то качает головой и движется дальше. Высокий матрос с насмешливым, высокомерным выражением лица следит за всем.

Сиплый (вдруг). Не этот, мать?

Пауза.

Этот?

Женщина молчит.

(Высокому матросу.) Взял?

Пауза.

Показывай себя.

Высокий матрос. Отставить!

Сиплый. Закон знаешь?

Высокий матрос. Чей закон?

Сиплый. Так? (Взглянув на вожака.)

Вожак. Давай.

Сиплый (подручным). Давай.

Подручные молниеносно тащат брезент и верёвки. Ряд шелохнулся, сдвинулся.

Последний раз, показывай себя.

Высокий матрос. Повторять не буду. Власти анархистов не признаю.

Сиплый. Высказывайтесь.

Командир. Есть же трибунал.

Сиплый. Ваше дело — техническое.

Старый матрос. Товарищи!

Сиплый. Твоё дело при комиссаре. Политическое. Газетку носить.

Командир. Это самосуд! Я протестую.

Вожак. Помолчать! Решим просто и быстро. Высказывайтесь.

Часть рук поднимается вверх. Их явно недостаточно. Сиплый с маузером проходит по рядам и подбодряет людей короткими движениями. Некоторые тогда также голосуют.

Сиплый. Лезь.

Высокий матрос. Я…

Сиплый. Не произноси. Приговор окончательный. Обжалованью не подлежит.

Подручный. За борт!

Несколько человек кинулись на высокого. Он сбил одного, двух… свалка. Высокого поволокли.

Высокий матрос. Товарищи!.. Да что же они делают…

Погребальный всплеск тела.

Голос. Готов.

Сиплый. Справедливость, мать.

Старый матрос. Вы за это ответите.

Сиплый. Это дело другое. Оркестр, продолжай. (Женщине.) Мать, иди. Обида снята.

Рябой. Помочь ей чем можно.

Деньги падают в сухую ладонь. Женщина растерянно и благодарно кланяется, не уясняя того, что произошло: так необычайна вся обстановка. Женщина машинально нащупывает карман, чтобы вынуть похищенный кошелёк, и вынимает его. Музыка спадает. Тишина. Женщина удивлённо и растерянно, затем испуганно смотрит на кошелёк.

Сиплый. Кошелёк.

Рябой. Кошелёк?

Тишина.

Вожак. Покажи.

Сиплый. Анархия — мать порядка… Ещё брезент.

Рябой (загораживая дорогу). Помиловать!

Голос. Она нечаянно.

Старый матрос. Она ж ошиблась.

Старуха. Детки… сыночки… Господи! Ошиблась я.

Сиплый. Справедливость!

Со злобной быстротой женщина втиснута и поднята.

Вожак (уходя). Не ушиби.

Входит комиссар. С ней командир и боцман.

Комиссар. Начали работать?

Сиплый. Как же… как же… (В сторону, куда уволокли брезент с телом.) Мясо грузим… Вы прибыли, и у людей рвение по службе.

Старый матрос (кинулся вперёд). Товарищ комиссар, я должен сказать…

Старого матроса оттиснули.

Рябой. Ох, да что же это, братцы?

Звуки гармоники. Свободно, с плясом и свистом со своей компанией вваливается Алексей.

Алексей (подходя). Команда требует…

Комиссар. Просит.

Алексей. Ну, скажем — желает.

Комиссар. Да?

Алексей. Прощальный бал.

Один из его спутников. По поводу ухода на фронт.

Командир (комиссару). Теперь создаются новые традиции.

Алексей. Держимся традиции — всегда бить царских офицеров. (И дал лихой перелив на гармони.)

Боцман. Товарищ комиссар, этот… затрудняюсь сказать, другой комиссар от анархистов, приказал… просил команду не тревожить.

Алексей. Что-о, он противоречить нам собрался? Сделать по просьбе команды.

Пауза. Комиссар над чем-то задумался. Что-то решил. Комиссар вообще больше наблюдает и думает, чем говорит, потому что он должен сделать очень многое.

Два раза просить, ну!

Сиплый (подходя). Приказано, чтобы шуму не было.

Стало тихо.

Комиссар. Прощальный вечер.

Боцман. Есть прощальный вечер! (Давая дудку.) А ну, ходи все на прощальный вечер.

Мелодический свист дудок. Повторы команды. Лихие переливы Алексея и присвист и дробь каблуков у парней. Подчиняясь какому-то сложному чувству, люди затихают, как всегда при приближении вожака.

Вожак (зажав лапой дудку свистящего боцмана.) Почему шум?

Всюду затихают повторы дудок. Затихает гармонь Алексея.

Комиссар (властно командиру). Товарищ командир, почему не исполнено приказание?

Командир. Боцман! Открыть доступ прощающимся родственникам.

Боцман (помедлив, потом решившись, отстраняя руку вожака). Есть открыть доступ прощающимся родственникам.

И опять ритмы весёлых и лихих парней. И комиссар под одобрительными взглядами одних и испуганными других бесцеремонно трогает, расчётливо и обдуманно, как почти всё, что она делает, неприкосновенного доселе вожака.

Комиссар. Слышите! Веселей, я говорю.

Вожак молчит.

Алексей (играя в упор перед вожаком). Он любит смеяться последним.

Комиссар. Значит, у нас совпадают вкусы.

Готовится прощальный бал.

Первый старшина. Бал. Прощальный флотский бал! Сколько их было в те годы! Уходит отряд — триста, и все, как один, как сосны мачтовые у моря. И буйным шагом шла матросская вольница, пересекая континент. Синие воротники, ветром колеблемые, и белое, и чёрное с золотом. И сердце с нетерпеливой красной кровью! Прощай, родимый край! Не многие вернулись назад.

Второй старшина. Не многие вернулись назад… Другие, живые, пойдут! И снова уходит отряд с кораблей. Под синим небом идут, и тише становится враг, и пятятся интервенты… Встретился в ходе к Уралу полк офицерский — «Непобедимый». Одну ночь просит матросская цепь — идёт, и нет больше полка.

Первый старшина. Украину пересекают цепи, Таврию. Морем и полынью пахнет, и южный ветер флотские ленточки вьёт, распластаны они по ветру… И матросы за Украину жизнь свою отдают! (Сорвал фуражку.) Слушайте, если даже один матрос в живых останется, не считайте наш флот конченым, а моря наши отданными.

Первые движения бала. Двинулись первые пары в лирической волне вальса, печальной и воинственной. Голубая ночная дымка над морем. В ритмах чуть сдавленная грусть, которая может длиться упоительно долго, пока рука чувствует руку, и тело чувствует тело, и глаза не отрываются от глаз. Пересекая ритмы, проходят люди с вооружением. Всё соединяется в этом бале: забытье, тревога, любовь, чей-то ревнивый скрежет, легкомыслие, двоевластие… Сигнал вибрирует, зовёт в ряды. Пары медленно разъединяются, приходит время прощания. Лица нескольких женщин белы от отлива крови. Кто-то цепляется за уходящих. Кто-то крестит сына и мужа. Кто-то падает в ноги. Чей-то вопль сжимает сердце. Минуты военных прощаний. Вальс агонизирует. Комиссар сдерживает отчаяние одной обезумевшей. Матросы двинулись. Женщины в глубоком молчании, застыв, смотрят на уходящий полк. Блеснула медь. Полк гремит буйно вырвавшимся грохотом песни. В вечерней тьме сверкают глаза и зубы в раскрытых ртах, буквы корабельных имён на ленточках. Линия набережной, где остались женщины, медленно уходит прочь, расстояние ежесекундно увеличивается. Люди ещё оборачиваются, чтобы посмотреть на родимый город, на своих, и салютуют им бурным оружейным залпом.

 
СобирательДата: Воскресенье, 29/Ноя/09, 22:57 | Сообщение # 2
Живу я тут
Группа: Администраторы
Сообщений: 342
Статус: Offline
Акт второй

Тревожная, настороженная тишина. Слабо различимый горизонт. Тучи. Равномерное движение цепи. Музыка передаёт первые звуки боя. В цепи матросской зияют бреши. Видно, как падают подкошенные люди. Не выдержав, матросы метнулись назад. Навстречу резерв. Простой командой комиссар останавливает людей, бегущего Алексея: «Не в ту сторону наступаете, военные моряки! Ну! Ложись!» Полк залёг. Цепь противника идёт, как серая лава. Командир встал и дал «ура». Начатое в ярости, оно медленно вздымается и валом катится вперёд нарастая. Полк с нарастающей стремительностью рванулся на противника, и боевой рёв постепенно затихает в пространстве. Перед нами прошла ночная атака. Музыка передаёт удаляющийся бой и наступление утра у моря. Звуки развёртываются гармонически чисто, входя в кровь. Стоянка полка. Комиссар у себя. Она пишет.

Комиссар (перечитывая). «Дорогая, ну вот я и на месте. Здесь здоровый климат, и моим лёгким наконец вздохнётся. Не знаю, как справлюсь с этими людьми, — народ трудноватый. Откровенно говоря, не сплю ни одной ночи… Думаю, что меня поймут и пришлют хотя бы одного товарища в помощь…».

Стук. Комиссар: «Войдите». Вошёл боцман. Кашлянул, снял фуражку.

Боцман. Дозвольте доложить, товарищ комиссар.

Комиссар. Давайте, боцман.

Боцман (по очереди вынимая бумаги). Так что к подписи — требовательные ведомости на боевое и протчее снабжение, кое необходимо для вновь образованного полка сообразно штатам и положению. Ниже следует (показал) — никак нет, вот это — продовольственная требовательная ведомость.

Комиссар. Давайте. (Просматривая.) Что они себе тут повыписывали! Сливочное масло! Его детям не хватает. А здесь полезнее теперь ружейное масло выписывать, боцман.

Боцман. Так точно. Двадцать пять лет выписывал — до перевороту.

Комиссар (указывая на ведомости). Заново переделаете. Штаты дайте. (Посмотрела.) Правильно… Так… (Подписала.) Возьмите.

Боцман. Могу идти, товарищ комиссар?

Комиссар. Можете, боцман.

Боцман (повернулся, пошёл, возвратился, оставив официальность). Неужли порядок в России начинается?

Комиссар. Будьте спокойны, начался.

Боцман. И флот и армия мало-мальские хоть будут? Чтобы дух был и чтоб вид у людей был? Держава ж! Морду набить, кому хочешь, должна.

Комиссар. Набьёт, боцман. Кому хочешь, и как ещё набьёт.

Боцман. Рад стараться! (Козырнул и вышел.)

Комиссар (возвращается к письму). «…Ну, как будто и всё. Да: привет родному Питеру… Читала, что у вас тиф, береги себя…».

Без стука, улыбаясь, входит Вайнонен.

Вайнонен. С добрым утром, товарищ комиссар.

Комиссар. А, доброе утро, Вайнонен.

Вайнонен. Ты что, всё пишешь? Смотри, голова лопнет. Донесение?

Комиссар. Да, вроде… Пишу, что полк представляет хороший, скажем, удовлетворительный боевой материал, но в своём развитии от других частей отстал, так как находится под большим влиянием трёх субъектов.

Вайнонен. Анархистов, чёртовой сволочи, сат-тана!

Комиссар. Вот-вот. Давайте-ка поговорим. Чем ты это объяснишь — влияние этих «сат-тан»? А ты что тут делал?

Вайнонен. Я… да я… да что я…

Комиссар. Не очень ясный ответ.

Вайнонен. Да-а… Я не очень говорю по-русски. Что тут можно сделать. (Философски.) Я вот сам не знаю: отчего, это, знаешь, один человек имеет власть над другим, а другой нет? Как это выходит?

Комиссар. С тобой о деле говорят? (Встала.) Люди в полку есть. Видал, как дрались… Обдуманно будем действовать — полк наш.

Вайнонен. Ну, давай, давай — как?

Комиссар. Как? А вот как. Прежде всего собрать партийцев. Затем, между прочим, — столкнуть лбами вожака и этого, как его?..

Вайнонен. Алексея.

Комиссар. И, наконец, — прощупать офицера…

Вайнонен. Столкнуть вожака и Алексея?.. Хорошо ли это?

Комиссар. Это необходимо и, значит, хорошо.

Вайнонен (встав). Ну, тогда так можно всё оправдать… Ты не очень кидайся таким. Человек всё-таки на каторге был. И зачем раскол в отряде?

Комиссар. В полку, Вайнонен, а не в отряде, и не раскол, а отбор. И заруби себе: в партийном порядке сделаю я, и ты сделаешь всё, вплоть до уничтожения негодной части полка, чтобы сохранить здоровую. Понятно?

Вайнонен (задумался). А этот, их вожак… Ты его мало знаешь… Это сила, такая хитрая сила…

Комиссар. Не спорю.

Вайнонен. А этот офицер? Стенка об нём страдает. Так прямо и плачет. Я у него обыск сделаю.

Комиссар. Подождешь, я сама займусь им.

Вайнонен. Исповедь ему сделай.

Комиссар. Иди, иди. Он у меня сейчас будет.

Вайнонен. Знаешь, а если он контрреволюционер, то можно «налево», раз мешает. Сразу человек смирный будет.

Комиссар. Иди, сказала. Я разберусь.

Маленький финн уходит. Он встречается с командиром и, полный подозрений, смотрит ему вслед.

Пожалуйста. Вы точны.

Командир. Старое флотское качество.

Комиссар (шутя). Вы удивительны — моряки. Все добродетели — это, конечно, флотские качества?

Командир (в тон). Если не все, то большинство.

Комиссар. Вы давно во флоте?

Командир (несколько вызывающе). На флоте у нас говорят; «на флоте» — двадцать лет. С десяти лет. Если угодно считать иначе — двести лет.

Комиссар. Двести?

Командир. Да. Мы, наша семья, служили ещё Петру.

Комиссар. Да?

Командир. Да. Императору Петру… Есть ряд таких старых флотских семей.

Пауза.

Комиссар. Вчера вы показали себя отлично.

Командир. Профессионально, не больше. (Улыбнувшись.) И потом, присутствие дамы…

Пауза.

Комиссар. Вы можете мне ответить прямо, как вы относитесь к нам, к Советской власти?

Командир (сухо и невесело). Пока спокойно.

Пауза.

А зачем, собственно, вы меня спрашиваете? Вы же славитесь уменьем познавать тайны целых классов. Впрочем, это так просто. Достаточно перелистать нашу русскую литературу, и вы увидите…

Комиссар. Тех, кто, «бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвёт пистолет, так что золото сыплется с кружев, с розоватых брабантских манжет». Так?

Командир (задетый). Очень любопытно, что вы наизусть знаете Гумилёва. Но о русских офицерах писал не только Гумилёв — писал Лермонтов, Толстой…

Комиссар. Ну, знаете, Лермонтов и Толстой были с вами не в очень дружеских отношениях, и мы их в значительной мере сохраним для себя. А вот, кстати, вы сохранили бы искусство пролетариата?

Командир. Вряд ли. Впрочем, если указанный пролетариат сумеет создать второй Ренессанс, вторую Италию и второго Толстого…

Комиссар. А знаете, ничего второго не надо… Будут первые, свои… Для этого даже не потребуется двухсот лет, как потребовалось вам.

Командир. Вы рассчитываете на ускоренное производство, серийно?

Комиссар. Я рассчитываю на элементарную серьёзность и корректность.

Командир. Вы же сами взяли на себя очень тяжёлую обязанность — просвещать взрослых. Мне жаль вас. Мне тоже приходилось просвещать — новобранцев. Я объяснял. (Ироническая игра рук.) Вот тут вера, тут государь — он был, между нами, мягковат, — вот тут отечество — Россия. И немножко о будущем. Обязательно о светлом-светлом будущем. И вам, бедной, приходится делать то же самое: вот тут программа, а тут светлое-светлое будущее… (Зашагал.)

Комиссар (улыбнувшись). Если ничего не изменилось, почему же вы нервничаете?

Командир (горько, недобро). Счастье и благо всего человечества?! Включая меня и членов моей семьи, расстрелянной вами где-то с милой небрежностью… Стоит ли внимания человек, когда речь идёт о человечестве.

Где-то вдалеке играет гармонь, — вероятно, это Алексей.

Могу себя считать свободным?

Комиссар (взяв телефонную трубку). Пришлите Вайнонена.

Командир (выпрямился). Я задержан?

Комиссар (чуть помедлив). Я очень рада, что вы говорили прямо и честно. (Подошла, пожала руку.)

Командир (растерянно). Благодарю вас.

Командир, поглядев на комиссара, вышел. Маленький финн входит.

Вайнонен. Ненадёжный тип, а?

Комиссар. Этого человека не трогать. Понятно?

Вайнонен. Уже проверила? Смотри…

Комиссар. Знаешь, Вайнонен, что я о нём думаю? Он растерян, бравирует, барахтается, но служить он нам будет. Не продаст себя этим господам иностранцам…

Вайнонен. Я что-то плохо понимаю… Ты, может, ошибаешься?

Комиссар. Во всяком случае, можно опираться на него против тройки анархистов. И отчасти пока на тройку против него, если он затеет что-нибудь такое… Ясно?

Вайнонен. Не очень. Я плохо говорю по-русски.

Комиссар (повысив тон). А ты оставь это «плохо понимаю, плохо говорю», а то… (Взгляд.)

Вайнонен (вспылив). Ты что подряд сегодня экзамен делаешь и учишь? (Помолчав, улыбнулся.) Это хорошо… «Ученье — это свет, а неученье — это… это… темнота». Кажется, это так говорят по-русски?

Комиссар. Приблизительно так, Вайнонен. Ты даже русские пословицы знаешь? Алексея позвал?

Вайнонен. Есть позвал. Вон… (Кивок в сторону, где слышна гармонь.)

Комиссар. Давай его сюда.

Финн вышел, позвал. Неторопливо с гармонью входит Алексей. Он занят вариациями и говорит в паузах.

Алексей. Аккордеон называется или гармония. Народный инструмент. Божественный предметов смысле настроения.

Комиссар. Хотела побеседовать, не помешала?

Алексей (усаживаясь). Ничего, не бойся, валяй. Люблю с женским полом о жизни говорить.

Комиссар. Чудная тема. Ты это куда вчера из боя направлялся? Заманивал противника?

Алексей (растерявшись, встал). А… я…

Комиссар. Или, может, у тебя такой приступ классовой ненависти случился, что ты и смотреть на белых не мог, а? Спиной повернулся?

Алексей. Да чего там! Был грех… И на старуху бывает проруха.

Комиссар. Пустяки «старуха». (Подошла близко.) Давай поговорим. Расскажи о себе. Ты откуда?

Алексей (сообразив, начал иронически). Ага! Откуда? Из каких? Мещанин, трудящийся мещанин. Имею мозоль — прошу. Мещанин и по паспорту, и по духу. И идеи мои, так сказать, запретны — с точки зрения официальной.

Комиссар. Ага, исключительная личность? Анархист?

Алексей. Вроде… да… Ну, что еще пояснить? Дерусь я за себя, поскольку я трудящийся мещанин. И в прочих российских сограждан влюблён я мало. Отношение у меня к ним сдержанное. А вам, вероятно, желательны чувства пролетарские и пылкие, и единение. И также желательно, чтоб вам, как комиссару, такие, как я, не возражали?

Комиссар. Отчего же? Многие возражают… Попробуй.

Алексей. Н-да… Вон белые возражают. Антанта возражает — всё-таки сила, — а Россия их лупит, треск идёт.

Пауза.

Комиссар. Один вопрос: за какую политическую организацию ты голосовал на выборах?

Пауза.

Алексей (помолчав). За вас. За список пятый номер. Вы всё-таки получше, чем другие… Хотя тоже ещё посмотреть надо…

Комиссар. Посмотрите. А вы, товарищ, всякий раз в разговоре поначалу разные словесные букеты запускаете? Для впечатления?

Алексей. Как знать, разберитесь. (Смотрит на комиссара пристально, и непонятно, говорит он серьёзно или издевается. Взял опять заиграл — нежно и меланхолически.)

Комиссар. Ну, как этот, новый командир? Подозрителен, а?

Алексей. Ты будь поосмотрительнее с этим высоким благородием. Я его помню.

Комиссар. И он помнит. Ну, а вожак?

Алексей (перестав играть). Что вожак?

Комиссар. У тебя с ним дружба?

Алексей. Не знаю. Не разобрать. На Каледина ходили вместе. Дружба, да какая-то такая…

Комиссар. Так я и думала. Он тебя держит крепко.

Алексей (глянул на комиссара). Но-но, меня! Я боюсь этого бугая?!

Комиссар. Боишься… Да-а, порядок вам нужен.

Алексей (вскочив). Порядок? Научилась? Выговариваешь без задержки: «порядок»! Да людям хочется после старого «порядка» свободу чувствовать, хоть видимость свободы. Вот до сих пор (жест) наглотались этого порядка… по пять, по десять лет… Говорить разучились!

Комиссар. Ты, например, как будто не разучился.

Алексей (улыбнулся). Верно, не разучился. Повторяю за другими: «Вот не будет собственности… Значит, всё будет чудно»… Будет, опять будет… Слушай, ведь в нас старое сидит. Сами только и ищем, где бы чего разжиться, приволочь, отхватить. И во сне держимся за своё барахло! Моя гармонь, мои портянки, моя жена, моя вобла. Человека за кошелёк казнили. Мало — двоих. Исправится ли человек? Переломит ли он себя? Этакая маленькая штучка — «моё». На этой вот штучке не споткнуться бы. Эх, будут дела. (Рванул воротник.)

Комиссар. Легче, форменку порвёшь… Ты что же думаешь, мы этого не видим? Слепые? Мы верим в людей.

Алексей. Мужик не откликнется.

Комиссар. Откликнется. Сидят в деревне вот такие же философы, вроде тебя. «Вожаки»… И разводят: «Я да моё… Сами будем жить… Всех к лешаму… Мужицка слобода…» А что они реально могут сделать для завтрашней экономической… тебе это слово понятно?..

Алексей кивнул.

…экономической потребности страны? Ну?

Алексей. А я откуда знаю?

Комиссар. Кто для мужика надёжен? Либералы, кадеты? Продали они мужика, за полтора гривенника продали… Четыре думы было, четыре раза продали… Эсеры? О земле сквозь кашель поговорили… и в войну мужика вогнали, в окопы, а сейчас к иностранному капиталу побежали.

Алексей (мрачно). Побежали.

Комиссар. Кто остаётся? Ну?

Алексей молчит.

Говори, ну, ну… Спорить — так начистоту. Молчишь? А ответь: кто ему, мужику, крестьянину, реально дал мир? На Западе вон и до сих пор бредят войной, захватами… Кто мужику о земле говорил и эту землю дал? Ну? Попробуй оспорить факты. Мужик, говоришь, не пойдёт? Пойдёт… Не сразу, понятно… мы ему и время дадим: «посиди, посиди, подумай»… Хозяйство будем поднимать. Россию на свет, на воздух выведем. Дышите, люди! И пойдёт твой мужик, умный он: «Нельзя ли с вами в долю?»

Алексей (шутливо, но глубоко). В долю — это он пойдёт.

Комиссар. Именно… Личность ты исключительная, а мусору у тебя в голове много.

Алексей (хитро). А может, я трепался?

Комиссар стоит, вся прямая, здоровая.

Гляжу я на тебя, ты тут всё насчёт принципов перебрасываешься, а я… не стыдно признаться — вот думаю: отчего такая баба и не моя? Отойди, а то…

Комиссар. Опять браком заинтересовался?

Алексей. Брось. Доберусь я до тебя. Вот тайные мысли свои выдаю. (Подходя.) На, слушай, на!

Комиссар (плеснув воды, в стакан). На, выпей воды, на!

Алексей (выпив воду, как водку). А может, я трепался? Ну? Тебя проверяю.

У входа командир и боцман. Они остановились, секунду подождали, затем командир двинулся вперёд, решительно и твёрдо. Алексей обернулся, увидел офицера, прищурился и заиграл на гармошке насмешливо и оскорбительно «Чижика».

Командир (вспыхнув). Молчать! Слушать!

Алексей играет. Комиссар остановил его. Стало тихо.

(Читает.) «Боевая служба требует единства и полного подчинения воле начальника. Многоначалие, установившееся в полку, далее нетерпимо…».

Комиссар. Чего вы хотите?

Командир. Полноты командования.

Алексей даже свистнул. Комиссар насторожился.

Комиссар. Полноты командования? А почему вы читаете? Это какой-нибудь общий документ?

Командир. Я читаю потому, что в Морском корпусе нас не учили болтать на служебные темы. Службу несут — о ней не говорят. Хотя теперь ценится умение болтать. (Кивок на Алексея.)

Алексей (кинувшись). Я тебе поболтаю, белое горло.

На секунду глаза невольно устремляются на чистый воротничок командира. Неизменной манерой своей входит вожак. С ним Сиплый. Он начинает, сдерживаясь, обращение.

Сиплый. В отряде…

Комиссар. В полку.

Сиплый. Не важно — в чём, важно — что… Среди революционных матросов, не запятнанных ничем, бивших везде офицеров, появилось несколько царских холуёв. (Глядит на командира, потом на боцмана.) Шкур! Гнид! Отряд узнал, чего они требуют… Мы бодрствуем. (Комиссару.) Так вот, товарищ, пока не поздно, надо спасать отряд от заразы. Тут был свой дух — революция не может обижаться, — здоровый дух…

Командир. Здоровый? Вы, сифилитик!

Сиплый. А может, такой сифилитик лучше здорового контрреволюционера. (Стуча согнутой ладонью по ладони.) Ответ, комиссар, ответ!

Комиссар. Я…

Командир. Ответ, комиссар!

Алексей. Ответ, ну!

Вожак. С кем пойдёшь?

Комиссар (помедлив). С полком.

Сиплый. Слово?

Комиссар. Слово коммуниста.

Вожак. Повторишь это всем. (Рванул бумагу из рук командира, смял её, швырнул на землю. Комиссару.) Я тебе свою бумагу пришлю. Вместо этой дряни. Подпишешь! (Кивнул Сиплому на командира и на боцмана.) Посмотреть за ними! Потом об их судьбе распоряжусь.

Люди вышли. Сиплый следом за командиром. Комиссар остался один.

Комиссар. Так.

Вайнонен (входя). Дела корявые, комиссар.

Комиссар. Зови наших людей, Вайнонен.

Вайнонен (думая своё). Хотя этот офицер… Дворянская кровь…

Комиссар. Зови людей, Вайнонен, на партсобрание.

Вайнонен. Против вожака? Бой начнём?

Маленький финн быстро вышел.

Комиссар (оглядывая всё). Да-а… Вот так и приобретается опыт, товарищ комиссар.

По одному входят старый матрос, Рябой, за ним ещё несколько человек.

Старый матрос. Что, комиссар?

Комиссар. О делах слыхали?

Старый матрос. Прослышаны.

Комиссар. Что думаете об офицере?

Рябой. Гадина.

Вайнонен. Я же говорил — стенка об нём плачет!

Комиссар. Ты, может быть, помолчишь?

Вайнонен (поворачивая прочь). Я могу и совсем уйти.

Комиссар. Ну?

Маленький финн сел. Сели и другие.

Рябой. Давай к делу. Кого бить надо-то?

Комиссар. Есть сведения: вожак пополненье анархистов вызвал. Ждать надо с минуты на минуту… В другой обстановке, может быть, можно бы с этим вожаком и слова найти, повлиять… Прошлое у него боевое… Но сейчас дело круто: «воспитывать» таких некогда.

Рябой. Давить их всех…

Комиссар. Кого «всех»?

Входит Алексей. Молчание.

Алексей. Кашу варите? Лишний? (Вышел сумрачный, рванув на неразлучной гармони меланхолическое «Яблочко».)

Старый матрос (вслед Алексею). Одинок парень.

Один из матросов. Сам виноват.

Вайнонен. Ну, я могу ещё насчёт офицера что-нибудь сказать?

Комиссар. Упёрся в офицера! Не в офицере, а в нас, в партийной организации, дело. Досиделись вы тут.

Рябой. Да сколько нас: раз, два, да и обчёлся.

Вайнонен. Сколько? Полмира впереди, целый мир позади и товарищ Ленин посерёдке. Мало тебе?

Рябой. Может, пойти «поговорить» с ними? (Двинулся, берясь за наган.)

Входит Сиплый. Рябой остановился.

Сиплый (оглядев всех). Начальник отряда приказал поторопиться… (Комиссару.) И вот приказ, подпиши-ка, друг… Чего смотришь? Это об этом, об офицере… литер ему в штаб Духонина… Ну, да, — на тот свет. (Подал приказ комиссару. Остальным.) А вы что же от массы откалываетесь? Ребята, лучше вместе… (Увидел холодные глаза коммунистов.) Ну, давайте живо… (Вышел.)

Комиссар (прочёл приказ вожака. Сложил его. Порвал). Кто готов пожертвовать головой?

Молчание.

Вайнонен. Зачем?

Комиссар. А бывает, что у партии не спрашивают. (Остальным.) Ну?

Люди делают движение.

Старый матрос (встав). Я.

Комиссар. Питерский?

Старый матрос. Питерский.

Комиссар. Мы поставим тут всё на место… Должны поставить. (Старому матросу.) Ты покрепче, видимо. Будешь говорить перед полком. Если убьют, следующий будет говорить (оглядев всех) Вайнонен…

Вайнонен. Есть. А о чём говорить? Ты инструкцию дай.

Комиссар. А! Только по бумаге умеешь действовать? А по обстановке? Понятно?

Рябой. Чего не понять! Этого убьют, другого убьют, а ты-то что сама?

Комиссар. Я? Я сама и начну, товарищи.

Старшины полка перед нами.

Второй старшина. Москва. Приказ номер тысяча двести пятьдесят: «В том случае, если партизанский отряд отказывается подчиниться порядку, проявляет разнузданность и своеволие или пытается поднять смуту в регулярных частях, этот отряд должен быть подвергнут беспощадной каре. Наше командование должно в таком случае строго и точно рассчитать удар. Разоружение и ликвидация должны осуществляться в кратчайший срок — не дольше двадцати четырёх часов».

Первый старшина. Да, всё это так, но сколько в полку наших, вполне надёжных партийных людей? Едва шесть-семь человек? Их перестреляют.

Второй старшина. Комиссар и коммунисты обязаны при любых обстоятельствах самоотверженно и стойко, показывая личный партийный пример, сделать всё и не ссылаться на трудности.

Вожак, Сиплый и несколько их подручных. Вожак мрачно гудит: «Вихри враждебные веют над нами». Сиплый чистит оружие и вхолостую щёлкает подряд несколько раз курком. Звук холодный, чёткий, выразительный.

Вожак. Может, выпьем?

Сиплый. Мне надо здоровье беречь.

Вожак. Суета, одна суета кругом… Изжога к горлу подходит… Бога нет, людей нет. (На своих.) Разве это люди? Ничего нет.

Сиплый. Зато какая у нас женщина! Вот вся эта волынка кончится, женился бы я на такой.

Вожак. Ха-ха! Грехи бы с ней замаливал. Парня убиенного и старушку? Ан-нархия…

К вожаку подходит матрос: «Там двоих каких-то задержали». Вожак делает знак: «Веди их сюда». Вводят двух задержанных. Привлечённые их приводом, собираются матросы. Пойманные обводят взглядом стоянку полка. Они нигде не видят сочувствия.

Сиплый. Кто вы?

Первый задержанный. Человек.

Сиплый. Скажите — смертный!

Первый задержанный. Как и вы.

Сиплый. Что можете сообщить?

Первый задержанный. Я и мой друг…

Сиплый. Только о себе.

Первый задержанный. Я повторяю: я и мой друг идём из германского плена, из лагеря в Шлезвиге. Мы прошли всю Польшу и Малороссию…

Сиплый. Украину.

Первый задержанный. И нам нужно домой. Наши бумаги у ваших людей. (Жест на конвоиров; бумаги переданы Сиплому, затем вожаку.)

Вожак. Какой чин?

Первый задержанный. Оба офицеры.

Матросы задвигались: «Ага!»

Сиплый. Вы в курсе событий, происходящих в России?

Первый офицер. Как и весь мир. Почему вы так недобро смотрите на нас? У меня нет собственности, это, кажется, больше всего раздражает теперь людей. Я был взят по мобилизации.

Вожак. Дальше.

Первый офицер. Я думал… Я волнуюсь, я так много передумал там… Мне можно говорить?

Один матрос, встав, подошёл вплотную к офицеру.

На меня так глядят… Не надо, не надо так глядеть. Можно говорить, да?

Сиплый. Можете говорить.

Матрос сел.

Первый офицер. Я думал, что наша русская революция будет светлой, человеколюбивой… Здесь, в нашей России, куда мы наконец вернулись, сверкнул первый проблеск человечности… Да?.. Человечности…

Вожак (грубо). А я забыл это слово… И ты забудь!

Первый офицер. Как — «забыть»? О нет, вы ошибаетесь… Человечность должна быть везде… Мне трудно говорить — на меня так глядят… Хотя я всё-таки буду говорить. Мне нужно говорить… Я… вы же сами перенесли войну, всё, и старую службу… Отнеситесь же к нам человечески доверчиво, чисто… Вы сделаете так.

Сиплый. Приятное заблуждение.

Несколько человек засмеялось.

Первый офицер. Мы — простые офицеры… Окопники. Мы хотим понять сущность Советской власти.

Вожак. Ну, довольно. Перейдём к логике. Вы изучали этот предмет?

Первый офицер. Да.

Вожак. Почему молчит этот? (На второго офицера.)

Первый офицер. Он глухой. Контузия.

Матросы поглядели, что-то на нескольких лицах изменилось.

Вожак. Итак, вы офицеры из плена? Идёте домой?

Первый офицер. Да.

Вожак (второму). И вы?

Второй офицер растерянно улыбнулся. Первый показал «да», тогда второй кивнул «да».

Так. Из этого выйдет следующее: идёте вы домой, а придёте к белым, а?

Первый офицер. Мы никуда не пойдём. Ни-ку-да!

Вожак. Если вы не пойдёте, вас возьмут силой. Вы должны достаточно знать эту государственную механику. Логично?

Первый офицер. Но он глухой, а у меня… (И показал покалеченную руку в перевязке.) Потом, почему к белым?.. Ведь идут и к вам. (Кивнул на Беринга, которого заметил в толпе.)

Вожак. К нам? К нам вам ходу нет. У нас единственный такой представитель (поискав глазами командира, которого стережет один из подручных), и мы тоже с ним простимся.

Кто-то посмотрел на командира.

Далее. Всё ваше племя под корень, поголовно истребить надо. Или мы проиграем революцию. Логично?

Молчание.

Второй офицер (неожиданно). Он позволил домой?

Первый офицер (сквозь слёзы отчаяния). Ещё минуту… Я так хотел… Мы читали там… о новой России, о Ленине… Зачем же вы хотите применить такую жестокость?

Вожак. Жестокость… Ха-ха! Да мягче меня и этого (на Сиплого) на свете людей не сыщешь.

Первый офицер. Последнее слово… дайте… умоляю.

Вожак. Это предрассудок буржуазного суда — обманывающая подачка. Не нужно. (Подручным.) Веди «налево»!

Первый офицер (выпрямившись). Тогда… имею честь… кланяться. Покорно благодарю… за предсмертную лекцию.

Второй офицер (первому). Ну, он позволил домой? Отчего ты молчишь?

Вожак. Ведите.

Второй офицер. Он позволил домой? (Вожаку.) Вы позволили? Да? Спасибо… Меня ждут дома.

Старый матрос (выходя перед полком). За что же их?

Движение людей.

Голос. Не трогать их.

Алексей (выйдя к вожаку, указывая на первого офицера). Мне нравится этот человек!

Вожак. Ведите!

Алексей. Не троньте!

Вожак (врезаясь в толпу и спиной тесня офицеров). Ну, а то и защитников… Ведите!

Конвой повёл офицеров.

Алексей (вожаку). Ну, смотри!

Входят комиссар, маленький финн, Рябой и ещё двое.

Вожак. Приказ подписали?

Комиссар (чуть помедлив). Да…

Вожак. Дай.

Алексей. Видала?

Комиссар. Что, в чём дело?

Сиплый. Заволновался. Ликвидируем тут двух.

Старый матрос. Пленных!

Алексей. Комиссар, называется!

Комиссар. Остановить!

Момент, когда решаются судьбы полка. Комиссар оценивает всё, свою участь, участь партийных товарищей, участь полка. Алексей, боцман, старый матрос, Вайнонен и ещё несколько человек кинулись остановить конвой. Идёт нервная передача: «Стой… остановить!» Секунда, другая ожидания. Два выстрела. Тишина.

(Вожаку.) Пленных Красная Армия не расстреливает. Вы это знали?

Вожак. Напрасная мягкость. Каждый должен идти туда или сюда.

Комиссар. Они могли прийти сюда. Такие люди будут приходить к нам. В Красной Армии уже двадцать две тысячи офицеров.

Вожак. Двадцать две тысячи предательств.

Он поискал глазами командира, некоторые также посмотрели на командира; тот ответил холодным взглядом.

Комиссар. Ленин говорит…

Вожак. А я не интересуюсь.

Старый матрос. А следовало бы поинтересоваться распоряжениями Советской власти.

Вожак. Н-ну? Мне хватает и своих.

Возвращается конвой, выполнивший приказ вожака.

Конвоир (негромко). Там один из них крикнул: «Да здравствует революция!»

Вожак. Ну и что? Врал, трусил.

Алексей (полный бешенства). А если нет?

Комиссар (останавливая Алексея и нескольких). Поговорим обо всём этом мирно…

Сиплый. Вот, люблю рассудительных. Садись.

Вожак. Поговорим. Я слушаю общий голос.

Каждый занимает своё место, какое ему нужнее и удобнее.

Ну, говорите.

Люди выжидают, поглядывая друг на друга.

Голос. Поговоришь тут.

Комиссар (вожаку). Ваше превосходство так ценят, что не решаются спорить с вами.

Старый матрос (встав и выходя). Отчего же?

Алексей (опережая старого матроса). О чьём там превосходстве говорят? (На вожака.) Этого? Над кем? Над нами? (Вожаку.) Говорить «позволил»? Тебе послушать хочется? При тебе слишком тихи?.. (Оскорбительно пародируя.) «Почему шум?»

Вожак (Сиплому). Он заболел.

Алексей (на Сиплого). Это он болен. Сифилитик и твой холуй. Я бросаю тебе в морду, в рожу: ты предатель и изменник.

Вожак. Тебя кто научил? (Пытливо глядит на комиссара, старого матроса, Вайнонена.)

Старый матрос (вожаку). Ну, гляди, гляди, властолюбивая скотина. Мы тоже давно наблюдали за тобой.

Вожак. Так, так…

Вайнонен (выдвинувшись к группе нерешительно молчащих людей). Называются военные моряки!.. Молчите? (Горько сплюнул.)

В группе оскорбились.

Голоса из группы. Называемся.

Рябой. Кого тут с грязью мешают? Нас?

Голос. Это кого мы, питерские, боимся? Его? (Жест на вожака.)

Алексей (вожаку). Ты посчитался с желаниями каждого, когда за кошелёк казнили парня? Самосудом, обалдело… Посчитался?

Голос. Нет.

Вожак неподвижен.

Алексей. Ты посчитался с желаниями каждого, когда казнили старуху?

Голос. Нет.

Алексей. Дальше. Ты посчитался с желаниями каждого, когда тебя просили: не тронь эту? (Указывает на комиссара.)

Голос. Нет.

Боцман (на командира). А об них?.. Об себе уж не говорю.

Алексей. И об них. Ты спросил согласие комиссара и других, заявляя, что мы простимся с ним? (Жест на командира.) А двух калек за что сейчас погубил?

Людской гул.

Вожак. Беспорядок кончить! Вы всего не знаете. (Встал.) Открыт заговор. Подробности сейчас будут оглашены. Комиссар, читай.

Вожак}} стал рядом с комиссаром, уверенно. Общее внимание. Удивление.

Комиссар (читает текст, который она тут же на ходу составляет). «Именем пролетарской революции военно-полевой трибунал в составе комиссара полка и назначенных им лиц…»

Сиплый. Каких?

Старый матрос. Не перебивать!

Комиссар, «…рассмотрев дело о бывшем вожаке

Люди посмотрели на Беринга.
Движение.

отряда и признав его, вожака, виновным в казни без суда и следствия бойцов полка, далее неизвестной гражданки, далее двух пленных, а также в неповиновении комиссару, представителю Советской власти, постановляет подвергнуть упомянутого вожака высшей мере наказания…»

Сиплый, по мере чтения приказа, ловит выражение лиц и пятится от вожака. Он предаёт его.

Вожак (выхватил маузер). Измена! Ко мне!

На вожаке повисают шесть матросов. Вожак стряхивает людей с себя. Но маузер вырван из рук.

(Сиплому.) Куда ты?

Сиплый (в тисках Алексея). Я… я… Он меня заставлял.

Вожак. Да вы прочтите, что у неё там! Там же не то… Измена!

Тишина. Комиссар шевельнул пустым листом. Алексей посмотрел, взял лист, повертел, что-то подумал.

Алексей. Написано, как сказано. Сам дал согласие: слушать общий голос. (Кинулся на вожака, таща и Сиплого.) Ну-ка, как ты там говаривал?

Сиплый (в лицо вожаку). Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Алексей (комиссару и другим). Так?

Комиссар. Так.

Тишина.

Вайнонен (достав патрон). Привести в исполнение?

Комиссар. Я думаю, что товарищ Алексей мог бы всё устроить.

Алексей повернулся от неожиданности.

Вожак (порываясь в руках шестерых). Дайте последнее слово! Алексей, брат! Алёша…

Алексей (подошёл, стряхнул руки шестерых, высвободил вожака). Последнее слово? Это предрассудок буржуазного суда, обманывающая подачка. Не нужно. (Вынул парабеллум.) Пошли!

Вожак. Да здравствует революция!

Алексей (поддав вожака плечом). Бро-ось!

Алексей повёл вожака. Матросы ждут. Выстрел.

Боцман. Прими, господи, душу усопшего раба твоего.

Вайнонен (комиссару, который стоит как-то задумчиво). Слушай, что ты опять там думаешь? Ей-богу, голова лопнет.

Комиссар. Какое тебе дело, Вайнонен? (Командиру). Товарищ командир, вы освобождены. Приступите к исполнению служебных обязанностей.

Командир (выпрямляясь). Есть.

Неожиданно песнь откуда-то, ближе, ближе. Голос: «Подкрепление анархистов!» С шумом и привычной безнаказанностью вваливается группа новых матросов в походном, небрежно носимом снаряжении.

Главарь пополнения анархистов. Товарищам отрядничкам — привет. Анархыстам! Вот навэрбовал красавцев. Варфолломейевские ночьки дэл-лать! На поддержьку дорохому вожачьку! (Заметил женщину и Беринга.) А этых игде поймаллы? (Весело и жестоко разглядывает комиссара и командира, не подозревая ничего.) Офицэр и с супругой? Чьто — попались? Счяс похаварим… (Сиплому.) О, братан, здорёв? Где вожак? Тысячю лэт его не видал! Как его здэровье? Его всё мучила исжоха. А теперь как?

Сиплый. Теперь больше не мучит.

Главарь. Чиво ты не разхаворчивый?

Комиссар. Объясните ему! Покороче.

Сиплый. Мм… Вот что… Кокнули твоего вожачка, да, да. Убрали. Сволочь он был.

Главарь. А у тебя прохрессивный паралыч ужже сюда добрался? (Показывает на череп.)

Сиплый (оттолкнув руку). Ладно, моё дело, куда добрался…

Алексей возвращается. Швырнул на землю фуражку, пояс и кобуру вожака.

(Главарю.) Узнаёшь?

Главарь пришедшей группы смотрит и вытягивает шею судорожным движением.

Главарь (своим). Братва! Измена!..

Группа зашумела.

Вайнонен. Ну, вы, осколки… Тихо… Ваша лавочка кончена, теперь служба начинается. А то по лишней дырке в голове сразу вам сделаем.

Группа видит силу: полк.

Комиссар. Боцман, займитесь ими.

Боцман. Есть! (Пополнению.) Становись! Направо рравняйсь! Отставить! Не дыхай там! Н-ну! Направо рравняйсь! Смир-рно, рравнение на середину!

Группа стала смирно. К ней подходит комиссар.

Комиссар. Здравствуйте, товарищи!

Главарь. Привэт.

Комиссар (подходя ближе, строго). Ещё раз… Поучитесь… Здравствуйте, товарищи.

Нестройный ответ. Полк шевельнулся угрожающе: «Ну-ну!»

(Пополнению.) Плохо. Ещё раз здравствуйте, товарищи.

Группа (чувствуя, с кем имеет дело, после паузы). Здрас-сс!

Комиссар. Так. Поздравляю с прибытием в Первый морской полк регулярной Красной Армии!

Группа. Служим трудовому народу.

Боцман. А-а-а, вспомнили…

Командир (комиссару). Ну, знаете, — поразительно быстро.

Комиссар. Да, значительно меньше двухсот лет понадобилось.

Сиплый (непринуждённо присоединяясь, командиру). Да, да… Вы нас узнаете. Побольше бы таких коммунистов. (Похлопал комиссара по плечу.)

Боцман (заметив). Ну, ты, встань в строй!

Комиссар. Выступаем в поход, товарищи.

Полк стоит чётким массивом. Он двинулся. Ритмы волнующи и широки.

Ну, товарищи, теперь — первое здравствуйте в регулярной Красной Армии!

Полк даёт громовой ответ. Он звучит как первый крик могучей армии. Движение полка прекрасно.

 
СобирательДата: Воскресенье, 29/Ноя/09, 22:58 | Сообщение # 3
Живу я тут
Группа: Администраторы
Сообщений: 342
Статус: Offline
Акт третий

Сумерки. У комиссара боцман, старый матрос и Вайнонен.

Комиссар (кончая разговор по телефону). Да, да… Так… Давайте… (Положила трубку.) Так вот, товарищи: у вас тут было достаточно разговоров и очень недостаточно боевой деятельности. Пора действовать. Время нам дорого. Я на походе уже советовалась с командиром о ряде вещей. (Старому матросу.) Ты, дорогой друг, примешь батальон.

Старый матрос. Какой же из меня командир? И всего-то навсего я кочегар.

Комиссар. Все мы пока начинаем… Ну, на эту тему разговор продолжать не будем.

Боцман. Оно, действительно, на сухом пути всё-таки нам непривычно, тем более командовать… Пехотным делом мы брезговали.

Комиссар. А теперь брезговать перестанете.

Боцман. Есть.

Входит командир.

Командир. Есть новости военного значения.

Комиссар. Пожалуйста.

Командир посмотрел на старого матроса — удобно ли говорить при рядовом.

Вас что — смущает присутствие этого товарища? Представляю: это новый командир батальона, о котором мы говорили, ваш ближайший помощник.

Рукопожатие.

Вайнонен. Жалко, что нет какого-нибудь там маленького батальона для меня.

Комиссар. Подождешь — подыщем. Подучишься. Так давайте, товарищ командир.

Командир (передавая информацию комиссару). Информация короткая, но достаточно выразительная. Пехотная имперская бригада, переброшенная противником с западного фронта, двинута на наш участок.

Боцман. Имперская бригада. В девятьсот восьмом году видел. За границу когда ходили.

Командир. Совершенно так.

Комиссар. И что вы полагаете, товарищ командир?

Вайнонен и старый матрос придвинулись к командиру.

Командир. Мои соображения таковы. (Показывает по полевой карте.) Вот наше место. Мы располагаем тремя батальонами. Полагаю два батальона выдвинуть вперёд — тут есть удобные рубежи. Один батальон я бы оставил в резерве… С ним мог бы остаться вот… новый командир батальона.

Молчание.

Комиссар (повторяет, продумывая). Выдвинуть два батальона. Один батальон в резерве. Так. Всё правильно — с точки зрения старой практики и устава. Но правильно ли это в наших условиях?

Входит Балтийского флота матрос первой статьи Алексей.

Алексей (оглядев всех). Может, я опять лишний?

Комиссар. Нет, ты не лишний. Садись. Ну, как там наша морская публика?

Алексей. Ничего, живут… Воздухом дышат… На женское население поглядывают. (Серьёзно.) Слух есть, вроде чего-то затевается?

Комиссар. А вот без всяких слухов: на нас надвигается противник, кадровая бригада.

Алексей (сорвался). Даёшь!

Старый матрос. Что даёшь, как даёшь, где даёшь? (Иронически.) «Даёшь!»

Алексей (сел). Ну, что ж, стратег я, что ли, какой? (На командира). Это вот они специалисты.

Комиссар. Товарищ командир уже внёс своё предложение: ждать противника и потом встретить его. Как об этом думаете?

Товарищи молчат.

По-моему, это предложение не годится. (Командиру.) Вы не сердитесь… Уж если противник определён и двигается на нас, его надо бить, не ожидая, и так бить, чтобы не встал.

Алексей. Жму руку.

Боцман. Это по-флотски!

Комиссар. С нас хватит старой российской практики: вытянуться в поле в жидкую цепочку, лежать в грязи на брюхе, сзади какой-нибудь жалкий резервишка сидит, а противник бьёт, как хочет, справа и слева. Предлагаю — это пока лишь моё личное мнение — начать охват противника.

Алексей. Ого.

Комиссар. Ваше мнение?

Командир (сухо). Вариант ваш радикальный; и я бы… Но раз это исходит от партийной стороны…

Комиссар. Тогда на втором варианте и остановимся. Ваши распоряжения.

Командир. Одну минуту… (По карте.) Это двухвёрстка? Так… Сей-час… Та-ак… Одну минуту… (Делая намётку.) Первый батальон остаётся тогда на месте, выставляет охранение и принимает на себя весь удар, не уступая ни дюйма. Два батальона — второй и третий — скрыто выступают… Так… Начинают обход — здесь вёрст двадцать — и наносят совместный удар. Вот здесь. (Указал.)

Комиссар. Надо подобрать для руководства надёжных людей.

Командир (сухо). Несомненно. Это функции ваши.

Комиссар. Я думаю, что с двумя батальонами пойдёте вы лично и с вами ваш новый помощник. С первым батальоном останется… (поглядела на людей) останусь я, со мной боцман и Алексей.

Вайнонен. Ну, а я… (Комиссару.) Давай я пойду за этим офицером… ей-богу.

Комиссар. Пойдёшь со мной, Вайнонен?

Вайнонен. Есть.

Комиссар (Вайнонену). Погляди там — никого лишнего нет?

Вайнонен посмотрел у дверей, сделал знак, что никого нет.

Командир. Наносить придётся совместный удар так: первый батальон — удар фронтальный, второй и третий батальоны — удар по тылам противника. Время удара — пять часов перед рассветом. Прошу сверить часы. Сейчас одиннадцать часов тридцать минут.

Командиры сверяют часы.

Старый матрос. В пять часов.

Комиссар. В пять часов.

Часы сверены.

Командир. Детали, маршруты, рубежи будут даны дополнительно.

Комиссар. Я бы хотела обратить внимание на то, что это первое серьёзное испытание полка… Да, об операции хранить полную тайну. Если кто-либо попадётся в руки противника, пусть там что угодно — умирать, но молчать. Для противника всё должно быть полнейшей неожиданностью.

Вайнонен. Есть. Будем хранить полную тайну. До смерти.

Комиссар. Ну, как — выдержит полк испытание?

Командир. К сожалению, даром предвидения не обладаю. Советую двигаться. Время идёт.

Отдалённые ночные команды и ритмы. Батальоны начали операцию.

Первый старшина. Пошли, пошли… (Прислушиваясь, повторяет тихо.) Ать, два, три, четыре!.. Вот он, первый регулярный шаг… Вот движение армии, где каждый знает, зачем и куда он идёт… Ты, романтика, в сердце моём!.. Красная Армия — тебе молодость наша. Когда нам по восемнадцать лет было, мы говорили со всем миром: «Всем, всем, всем!» Мы вспоминаем все походы наши и призывы: «В последний грозный час матросы Балтийского флота поднимают свой голос!» Вспоминаем весь великий путь товарищей наших, пехотных дивизий и конных корпусов… Всё вспоминаем… И когда падал один, как будто вырывали кусок собственного тела…

Второй старшина. Светило нам солнце, сверкало имя — Ленин. И улыбки, и шестиорудийные залпы армии нашей взлетали над равнинами и над горами. Мы делали поход. Мы шли год за годом, днём и ночью, в сутки по семьдесят вёрст… Мы переплыли все реки — от Вислы до Амура. И всюду мы ставили свои посты.

Ночные полевые караулы занимают места. Опять ночные открытые пространства, наполненные запахом соли, йода, рыбы и полыни.
Часовой (Сиплый) и подчасок (Вайнонен).

Сиплый. Ну, теперь гляди, Вайнонен.

Вайнонен. Гляжу.

Сиплый. И назад гляди.

Вайнонен. Назад?

Сиплый. Пропал, погиб верный товарищ… Измена в полку.

Вайнонен. Ты думаешь? А? Действительно, этот офицер, чёрт его знает…

Сиплый. Какого человека на офицера сменяли! Слепнут товарищи, старое забывают… Пропадёт и эта.

Вайнонен. Ну, такая не пропадёт. И довольно разговоров. Надо смотреть каждую минуту, противник ударить может.

Сиплый. Смотри не смотри, вот тебе слово, — порви мне горло, пропадёт теперь полк…

Вайнонен. Ничего.

Сиплый. Пойдём, Вайнонен, в степь, в плавни, пойдём по тропкам над морем… К верным придём. Найдём правду.

Вайнонен. Теперь я и тут найду. У нас завтра организационное собрание партийных. Уже есть и партийные и симпатизирующие. Это всё комиссар. Она так завернула — назад не отвернёшь.

Сиплый. А что она там затеяла? Об чём совещание было?

Вайнонен. Не знаю.

Сиплый (скрипнув зубами). Не знаешь? Старому товарищу не доверяешь? Девятьсот пятому году не веришь?

Вайнонен. Ну, ты, девятьсот пятый, сиди тихо, а то я тебе…

Сиплый. Закурим?

Завернули. Сиплый нагнулся и через плечо Вайнонену подал зажжённую спичку. Увидел на поясе у финна нож. Тихо и быстро вытащил его. И удар ножа в спину, внезапный, валит подчаска. Ещё удар.

(Над телом.) Кого покорить хотите? Покуда хоть один вольный хозяин на вольной земле будет, давить вас будем. (Вытер нож пальцами.)

Сиплый, отходя, смотрит на подчаска. Потом возвращается и усаживает мёртвого на пост. Тело обвисает и, склоняясь, падает набок, стукаясь головой о степные камни. Сиплый поправляет тело, настойчиво и сноровисто. И когда остаётся доволен, вскинув винтовку и проверив патроны, трогается в путь цепким шагом, весь в изготовке, с пронизывающей всё его существо мыслью, мрачно произносимой вслух.

Да здравствует анархия!

Подчасок медленно стынет. Начинается трупное окоченение. Чей-то задушенный вскрик оттуда, куда пошёл Сиплый. Ожидание. Движение ползущих людей. Человек в тусклом шлеме дюйм за дюймом подползает к подчаску. Ползущий бесшумен. В темноте он обрушивает удар на мертвеца. Пытливо ощупывает и удивлённо смотрит на свалившееся тело. Подползают ещё несколько человек. Часовой мёртв, и цепь движется быстро и бесшумно в прорыв.

Где-то в отдалении вскрики, несколько выстрелов, рёв: «Полундра!» Тревога. Судорожные вскрики горна, оборвавшиеся на полуноте. Метания врасплох захваченных людей ощутимы. Они не видны, но слишком, до боли понятно, что происходит над линией прорыва. Во тьме несколько фигур ищут укрытия. Это комиссар и ещё несколько бойцов.

Комиссар. Ложись.

Шарящий луч. Первый выстрел по остаткам первого батальона.

Алексей (в сторону выстрела). Зачем обострять отношения? Эй!..

Комиссар. Алексей, ко мне!

Алексей (подполз). В чём дело?

Комиссар. Гармонь вынес?

Алексей. Обязательно.

Комиссар. «Вставай, проклятьем…» знаешь?

Алексей. Не, я больше романсами интересуюсь. А к чему именно?

Комиссар. Будешь сейчас играть…

Боцман. Наступа-ю-ют!..

Остатки первого батальона держатся за землю. Они врастают в неё, пуская корни. И Балтийского флота матрос первой статьи Алексей берёт с переборами первые аккорды.

Алексей. Ррот-та моя, слуш-шай меня!

Выстрел со стороны противника. Алексей зажигается опасностью, вниманием и одобрением.

Боцман. Наступаю-ют!

Ход противника. И беспощадный огонь.

Алексей. Держись, товарищи! Корму не показывать!.. Первым номером исполнена будет популярно-морская мелодия на тему «Варяг» и его гибель…

Ход противника. Матросы отстреливаются последними патронами.

Боцман. Патроны вышедши!..

Алексей. Вста-ать!

Матросы отрываются от прикрытий. Алексей играет ярее и ярее, стоя во весь рост, опьянённый. Матросы держат «на руку». Алексей швыряет гармонь в лицо противнику, сдирает с себя рубаху, скручивает её в мокрый от пота тяжёлый жгут и хлещет ею надвинувшихся солдат противника. Матросы стиснуты. Они бьются чем попало. Сопротивление сломлено. Товарищей наших повели сквозь строй…

(Толкнув, отбросив конвоиров.) Чего смотришь? На руках несите, сволочи, на руках! К вам не ходим. (Насмешливо, вызывающе падает.)

Комиссар. Красной Армии ур…

В рот ей засунут кулак, кляп. В ответ комиссару прощальное и неукротимое <ура> пленных бойцов. Солдаты противника зажимают рты матросам, душат их… Сквозь пальцы врага рвется все сильнее и сильнее «ура». Тишина. Вышли старшины. Глянули друг на друга.

Второй старшина. Товарищи наши в плену!

Первый старшина (всем нам). Вы что думаете — дело их кончено?

Второй старшина. Слушайте. До последнего издыхания, до последней возможности двинуть рукой, хотя бы левой, боец-коммунист будет действовать. Нельзя действовать — есть язык. Убеждай, бодри, заставь действовать других… Не можешь говорить — делай знаки. Тебя повели, избивают — не сгибайся. Не можешь пошевелиться, уже связан, положен, заткнут рот — выплюнь кляп в лицо палачу. Гибнешь, топор падает на шею — и последнюю мысль отдай революции. Помни, что и смерть бывает партийной работой.

Музыкальная интродукция, полная только что отгремевших тем, лихорадочного волнения, предсмертных ожиданий и диалогов с судьбой. Ночные птицы кричат над равниной, пленные матросы спят, обнимая землю. Четверо ходят, как звери в клетке. Стоят часовые, мрачные, как империя. Во сне Алексей повторяет бой, он метнулся, крикнул что-то: «Несите… несите, сволочи!..» Проснулся. Увидел комиссара: она сидит молчаливая, неукротимая.

Алексей. Где я? М-да. Бывают в жизни огорченья. (Комиссару.) Дневалишь?

Комиссар. Думаю… Что случилось? Кто у нас на посту был?

Боцман. Вайнонен.

Комиссар. Вайнонен. Что с ним могло произойти?

Бывший главарь пополнения. А можь-жет, продалы вас? Боцман, а? Можьжет, хаварю, продалы вас? Вожжачька кокнули, офыцэра оставыли и засипались.

Алексей (отталкивая). Ну, ты…

Одессит. На тишьшине работай.

Боцман (одесситу). Не бунтуй — покуда здесь территория государственная.

Одессит. А ты катись, жила казённая! (На комиссара.) Ага, молчит, думает.

Комиссар. Приходится, и за себя и за тех, кто не умеет.

Одессит. Я тебе покажу, как мы не умэим.

Рябой (отшвырнув одессита). Замолчи, паскуда.

Алексей. У-у, полк бы подоспел.

Комиссар. Тс-с…

Алексей примолк, оглянулся.

Спокойно, Алексей. Будем сохранять бодрость

Алексей. Держать марку военного флота?

Комиссар. Держать марку военного флота?

Боцман. Время бы команду будить.

Комиссар. Правильно, боцман. И здесь соблюдаете устав корабельной службы?

Боцман. Так точно, тем более противник — иностранная пехота. Подчиняться пехоте вовек не будем.

Комиссар. Не будем, боцман, не будем. Тут территория наша.

Алексей. Душа долой, наша.

Комиссар. Давайте побудку.

И боцман вспомнил всю свою службу, на пальцах вместо дудки дал свист побудки — тихий, аккуратный, точный.

Боцман. А ну, вставай, не валяйся. Какава готово. Какава.

Шевеление избитых тел. Некоторые повторяют привычный свист побудки. Встают здоровенные парни. Боцман и тут как-то поправляет их, потом подходит к комиссару и докладывает: «Так что команда встала».

Комиссар. И здесь здравствуйте, товарищи.

Негромко, ровно остатки полка ответили комиссару.

Одессит. Шя… Што жь, так и похибать за вашше «здравствуйте» будем?

Комиссар. Молчать! (Всем.) Придёт полк или нет — знать мы не можем, но одно знать мы обязаны: держать язык за зубами. О том, куда и зачем пошли два батальона, ни слова…

Алексей. Молчать вмёртвую, ясно?

Голос. А может, подзалить им? (Кивок в сторону часовых.)

Алексей. Чего ты там подзальёшь? В переплёт возьмут на перекрестном допросе, все погибнем. Сказано, молчать вмертвую. И держаться кучнее, и главное — время выигрывать.

Комиссар. Правильно, Алексей.

Алексей. И волынить надо, кто на что способен, время тянуть — до пяти часов, а там… Эх, тьфу, тьфу, не сглазить.

Одессит. Пэрвый раз вижю таких наивных гражьдан… Вы чьта же думмаети — ви офицера одного отпустыли и он будет идти сам на такое гибельное дэло? (Жест на часовых.) Давно смылся вашь юный кэмэндир.

Люди поглядели на комиссара.

Голос. Пожалуй, ведь… а?

Входит офицер войск противника. С ним конвой.

Офицер. Ахтунг. Ну, кто будет давать показаний?

Молчание, крепкое, упорное.

Ви плохо понималь свой положений. Ви есть обречённый люди. Будет тот себя спасаль, кто даст показаний. Ну, кто говориль?

Молчание.

Ну, ви сейчас заговориль!

Конвой вводит Сиплого. Тот увидел матросов, остановился. Лёгкий возглас удивления пленных.

Офицер. Известен ли вам этот человек?

Твёрдое молчание.

Одессит. Пэрвый раз вижю.

Офицер (Сиплому). Объяснить расположение ваш полк.

Сиплый молчит.

Ну! Ви не говориль — то ви пошёл к ним, разделиль их (подыскивает слово) учэсть… участь. Достаточно ясно я говориль по-русски? Скорей.

Сиплый. Пугай чем-нибудь свою милаху. «Участь!» Плюю! (На комиссара.) И на эту тварь длинноволосую плюю. Никому не подвластен.

Офицер (Сиплому). Зачем тогда ви направляль на наш фронт, открываль свой фронт и кололь свой часовой?

Матросы, услышав вопрос, рванулись на Сиплого. Перед штыками остановились.

Комиссар. Где Вайнонен?

Сиплый. Весь вышел.

Матросы опять шагнули к Сиплому.

Кто сунется, перекушу горло.

Офицер. Оставить его тут!

Конвой повёл Сиплого в гущу матросов.

Сиплый. Они меня удавят. (Офицеру.) Я ничего не знаю. Её спросите, комиссара. Она всё знает.

Офицер. Абфюрен.

Сиплого уводят.

Кто тут есть комиссар?

Напряжённая пауза. Кто-то из матросов хочет заслонить комиссара.

Комиссар. Я комиссар.

Офицер. Ви? Следовать за мной!

Комиссар поднялась и пошла.

Алексей. Всех берите!

Комиссар. Спокойно, товарищи. По-видимому, беседа необходима. (Фразу эту произнесла, вкладывая в неё смысл: оттягивать время.)

Конвой увёл комиссара.

Офицер. Я даваль вам пять минут на размышлений.

Алексей. Извиняюсь, между прочим, который час?

Офицер. Без один четверть пять. (Вышел.)

Алексей. Братва…

Одессит (в подавленно-нервном состоянии). Божь-же мой… Божьже мой! Пять минут. (Алексею.) Ведь повешают же. Ну, хоть чьто-ныбудь ым сказать.

Алексей. Молчать!

Голос. Молчать!

Одессит. Божьже мой, же как время бэжжит. Мынута, мынута. Так сэйчас вся жизнь пройдёт. Как сэкунды бижжат… Раз, два, тры, чэтъыре, пъять, шэсть, сэмь, восэмь, девъять, дэсять… Смерть, смерть идёт. (Смотрит на людей, нервически трясётся, начиная смеяться всё громче и громче, страшнее. У него выступает пена на губах, он падает и бьётся в конвульсиях… Его сгибает дугой.)

Голос. Один готов, помешался.

Боцман (вглядываясь в одессита). А ну, давай, давай, ещё, ещё… так… Давай, давай — работай. Тут имеются старые психиатры. Двадцать пять лет с вашим братом практиковал.

Одессит (подымаясь, как ни в чём не бывало). Не вишло… Самашедших же не расстреливают. Чюдак, присоединялся бы…

Алексей (рванув одессита за шиворот). Женщина держится, а ты сволочь… (Отшвырнул одессита.) Смотреть за ним в оба!

Офицер и конвой возвращаются.

Офицер. Время проходиль. Ну, вы обдумаль? Кто даваль показаний?

Матросы обменялись молниеносными взглядами. Все товарищи демонстративно усаживаются. Алексей харкнул и плюнул под ноги офицера. Ещё двое матросов сплюнули. Офицер выскочил.

Алексей. Готовьтесь, братья, к концу. Боцман, как думаешь, командир не продаст, подоспеет?

Боцман. Отвечать за него не могу!..

У входа фигура, которая появлением своим заставляет людей умолкнуть. Это священнослужитель армии противника. Это последний ритуал. Священнослужитель приближается медленно, осенив моряков крестом.

Алексей. Тс-с…

Священнослужитель. Они хотят сделать всё воински строго и молча. В сущности, они правы: таким доблестным, как они, не о чем говорить с такими доблестными, как вы. (Подойдя к боцману.) В каком вы чине?

Боцман. Боцман.

Священнослужитель. Вы верите в бога?

Боцман. Верую во единого бога-отца…

Священнослужитель. Вы старослужащий и легко могли бы заслужить прощение и доверие.

Обострённое внимание пленных.

Боцман. Покорнейше благодарю. Не требуется. Присягу принимал.

Священнослужитель. Вы присягали раньше и своему императору.

Боцман. Так что в феврале семнадцатого государь-император отреклись — следовательно, освободили.

Священнослужитель. Как угодно. Я хотел вам помочь. Я хотел спасти вам жизнь, а вы предпочитаете смерть. (Подходя к Алексею.) Вы ведь знаете, как это происходит. Разрыв тканей, коченение. И первый червь проползёт сквозь горло в нос. Глаза засыхают. Везде молчание… Так что ж, подумайте. Ведь ни у кого нет другой жизни, только эта единственная, такая крепкая. (Алексею, тихо.) Одно слово — и вы спасены… Поймите свои заблуждения. Очиститесь, и мы поможем вам.

Алексей, что-то прикинув, начинает игру: он слушает священнослужителя и изображает растроганного. Он молитвенно складывает ладони, сделав знак в сторону своих: внимание.

Алексей. Говорите, говорите, святой отец, а то мы с толку сбиты и ничего не понимаем, прямо беда.

Алексей делает лёгкий знак, и еще два товарища начинают игру.

Голоса. Да, да… не понимаем… Беда, прямо беда… тёмные мы.

Священнослужитель (видя несколько моряков, молящих о помощи). Ну, чем вам помочь, моряки? Вот эти самые губы могут говорить и другие слова, простые, такие человеческие… Вы помните их? (Успокаивает Алексея, который старательно работает.) Вы знаете все эти слова. Они звучат на всех языках мира одинаково.

Алексей. Одинаково, одинаково.

Священнослужитель. Повторяйте за мной… «Отче наш, иже еси на небесех…».

Алексей (толкнув соседа локтем). Валяй, крой… «Отче наш, иже еси на небесех…».

Матросы работают превосходно. В отдалении первые звуки вспыхнувшей перестрелки. Матросы приподнялись, потянулись… Пробежал караул по тревоге. Стрельба определённей и ближе.

(Подымаясь с колен и беря священнослужителя за воротник.) Стоп травить, длиннополый! (И, отшвырнув на сажень попа, рванулся вперёд.) За комиссаром, на выручку, матросы!

Часовые кинулись, чтобы водворить порядок. Первого молниеносным движением стаскивают вниз: только метнулись вверх поднятые ноги. Матросы ринулись на конвой, беря врасплох. Несколько выстрелов. Упал матрос, упал другой. Алексей, с ним еще несколько прорвались. Скрежет и грохот невидимой свалки. Сиплый спасается, налетает на матросов. Смерть! Бегство караульных. Ночная паника. Ритмы полка. Матросы несут истекающего кровью комиссара. Они опустили её на землю. Лавина подходящих наших батальонов приближается с неумолкающим рёвом.

Алексей (поднял руку). Тише!

Разгорячённые, влетают матросы обходной колонны. Их ведут командир и старый матрос. Заметив знаки Алексея, боцмана, люди перестают кричать. Над комиссаром несколько человек. Всё тише и тише люди./p> Молчала до конца. Не выдала. Командир. Операция выполнена. (Наклоняясь.) Вы меня слышите?

Тишина.

Боцман. На десять минут бы пораньше.

Командир. Я сделал всё, что от меня хотели… Больше, чем я мог.

Алексей (опустившись около комиссара). Товарищ, милый, да как же… Эх, кого теряем, братва!.. Слышишь меня?

Комиссар слабо кивнула головой./p> Разгрохали их в дым, в пыль, в порошок… Я гармонь свою обратно вернул.

Комиссар сделала знак, что хочет говорить. Стало необычно тихо.

Комиссар. Реввоенсовету сообщите, что Первый… морской полк сформирован… и разбил противника. (Говорит с трудом.)

Тишина. Люди стоят неподвижно, объятые великой горечью.

Почему так тихо? (Поглядела сквозь предсмертный туман на командира, на боцмана, на старого матроса, на Алексея — тот стоит с покорябанной гармонью.) Алексей… Гармонь вынес?

Алексей. Вернул, комиссар, вот она, родная.

И Алексей в каком-то приступе горя и подъёма тихо взял на гармони старый мотив, мотив незабвенного 1905 года. Матросы стоят над комиссаром. Алексей играет, потрясённый, и мало-помалу играет всё тише и тише. Комиссар угасающим сознанием скользит по товарищам.

Комиссар (последним дыханием). Держите марку военного флота…

Мотив почти замирает. Он замер. Комиссар мертва. Полк головы обнажил. Матросы стоят в подъёме своих нервов и сил — мужественные. Солнце отражается в глазах. Сверкают золотые имена кораблей. Тишину оборвал музыкальный призыв. Ритмы полка! Они зовут в бой, в них мощь, они понятны и не вызывают колебаний. Это обнажённый, трепещущий порыв и ликующие шестиорудийные залпы, взлетающие над равнинами, Альпами и Пиренеями. Всё живёт. Пыль сверкает на утреннем солнце. Живёт бесчисленное количество существ. Всюду движение, шуршание, биение и трепет неиссякаемой жизни. Восторг поднимается в груди при виде мира, рождающего людей, плюющих в лицо застарелой лжи о страхе смерти. Пульсируют артерии. Как течение великих рек, залитых светом, как подавляющие грандиозные силы природы, страшные в своём нарастании, идут звуки, уже очищенные от мелодии, сырые, грубые, колоссальные — рёвы катаклизмов и потоков жизни.
Конец

 
Форум » Театр » ИЗ ХАОСА » ИЗ ХАОСА (Оптимистическая трагедия)
Страница 1 из 11
Поиск: